Сергей Кречетов - Четыре туберозы

В нашем доме всё, как было,
Милый образ сохранило.
Глубь зеркал таит виденья белых плеч и стройных рук.
Лишь она, с кем был одно я,
В час тоски и в страстном зное, —
Только шорох, только шелест, только ветра в ставни стук.

Знаю я, твой дух томится,
Как испуганная птица,
Увлекаемая вихрем в даль ночного бытия,
И терзается, и стонет,
Что любимый не догонит,
Что тебя в пустыне вечной никогда не встречу я.

Мне твердят: себя смири ты,
Все пути ещё открыты.
Только как пути без цели, без надежд и без огня?
Прочь, бесплодное витийство!
Грех иль нет самоубийство,
В путь последний не пойдёшь ты одинокий, без меня.

Дальний стон! Я знаю, чей ты.
Пусть поют земные флейты,
Пусть цветы земного мая мне вослед звенят: живи!
Я иду, чтоб в вечном мраке
Лёгким блеском вспыхнул факел,
Факел верной, факел ясной, факел радостной любви.

В столице стерлингов, в угрюмо-душном Сити,
Где в узких улицах неярок солнца свет,
В одном из низеньких домов на Риджент-Стрите
Смущённый, я входил в твой тесный кабинет.

Ряды расчётных книг, ресконтро и гроссбухи,
В чьих цифрах тысяч душ запечатлелся плен…
И мнилось, под стеклом в ловушке бьются мухи,
Докучливо кружа среди прозрачных стен.

Известий биржевых белеющую ленту,
Стуча, струил в углу бессменный телеграф.
Иероглифы цен… Гаити… Нобель… Рента…
Бразильские листы и рудники Эль-Гаф.

Весь в чёрном, ты с лицом, застывшим, словно маска,
Сидел, облокотясь на старый тёмный стол,
И ни одна в лице не трепетала краска,
И ни на миг огонь во взгляде не прошёл.

И весь ты был отлит как будто бы из стали,
А голос твой, как бой часов издалека.
Вдруг, на краю стола, в изогнутой эмали,
Мне бросились в глаза два бледные цветка.

Как! Значит, был и ты ликующим ребёнком.
Как! Значит, знал и ты и шум, и крик, и смех,
И плакал на траве над выпавшим щеглёнком,
И Богу поверял твой первый детский трех.

О, сколько долгих лет слепой, бездушной силе
Пришлось тебя ломать, и унижать, и гнуть,
Чтоб люди навсегда тебя ожесточили
И облекли в гранит твой беспощадный путь.

И молча я смотрел… Но был ты весь из стали,
И голос твой, как бой часов издалека…
А в тонком хрустале тихонько умирали,
Роняя лепестки, два бледные цветка.

Меж алых роз мой ветхий саркофаг,
Но в старом камне позолоты блески.
Сюда доносится бряцанье шпаг
И женский смех на дальнем перекрестке.

Канцоны о любви мой нежат слух,
Сливаяся вдали с напевом струнным.
Стою, изящный и печальный дух,
Над мраморной плитой в потоке лунном.

Идут… Она и он… Назло годам
Речам любви внимаю чутким ухом.
Я не люблю пугать прекрасных дам
И предпочту мерещиться старухам.

У своего креста, в пяти шагах,
Стоит, склоняясь вежливо, но смело,
Как я, давно умерший Лепорелло
С почтительной улыбкой на губах.

А в стороне суровый Командор,
Теперь бессильный, гневно хмурит брови.
Старик ревнив и с тех далёких пор
Не позабыл о мести и о крови.

Коснулся розы лёгкий ветерок
И лепестки дрожат благоуханны.
Раскрылся влажный, млеющий цветок.
О, давний сон! О, губы Донны Анны!

Ты замолчала, тиха и безгневна.
Солнце палит. Золотится песок.
Это твой город, твой город, царевна!
Час торжества твоего недалёк.

Видишь, то башни, то мраморы зданий
Нам открывает, волнуясь, туман.
Завтра исчезну, как призрак, в тумане.
Нынче я твой и веду караван.

Звонки звонки у двугорбых верблюдов,
Бег их колышет твой пёстрый завес,
Дали сожжённой земли Иегудов
Скоро сменит пышнолиственный лес.

Завтра тебя поутру не встревожит
Жалобным воем пустынный шакал.
Ждёт тебя пурпур и золото ложа,
Пышность и блеск разукрашенных зал.

В чашу бассейна спадая напевно,
Будет журчать без конца водомёт,
Будет жених твой… Ты плачешь, царевна?
Плакать не надо! Что было, пройдёт.

Было ли, нет ли, я только вожатый.
Мало ль что снится средь жёлтых песков.
Ты эти сны навсегда запечатай,
Кинь их для новых, для царственных снов.