Сергей Кречетов - Четыре туберозы

И взор из печали пророчит,
И небо вещает грозу.
И каждый из рыцарей Ночи
Ночную роняет слезу.

Скатится — и сомкнуты веки.
И вот уж, как сон, далеки…
Но слёзы зажгутся навеки
Заклятьем любви и тоски.

И в снах беспокойные души
Златые завидят огни.
И многим виденья нарушат
Неведомой грёзой они.

И многих заклятья стальные
Вослед за собой поведут.
И перлы, те слёзы ночные,
Избранное сердце найдут.

Кто перл этот тайный добудет,
Над тем уж земля не вольна.
Покой навсегда позабудет
И станет, как странник без сна.

Вдоль нив, зацветающих кровью,
Пойдёт он, скиталец ночной,
Гоним беспощадной любовью,
Гоним беспощадной тоской.

О, Знавший надежды земные!
О, Павший на крестном пути!
Прими эти души ночные
И дай им, и дай им — дойти.

Вечером тихим к тебе прихожу, родимая Мати Пустыня,
К тебе припадаю,
К твоему зелёному раю.
Осени меня, ласковая тишь, вечерняя святыня.
Годы за годами, вёсны за вёснами,
В каменных стенах,
В вечных изменах,
Словами — путами косными
Держали меня мёртвые люди.
Меня ласкали их женщины,
Пантерам подобные женщины,
Меня душили их истины,
Безглазые, тёмные истины,
И под грохот машин, под гуденье грузных колёс,
В этом сне без грёз,
Некогда было мне думать о радостном чуде,
Что мне предстало теперь с листвою, облитою солнцем,
Струистым червонцем,
С серебряным зеркалом студёных озёр,
С ключами, звонко поющими,
По камням бегущими,
С горьким запахом вечерних лугов,
С дальними контурами голубеющих гор,
Со всем, что без слов
Душе говорит и глаза слезами туманит
И сердце ранит
Тоской по приволью,
Сладкою весеннею болью.
Укачай меня, Мати Пустыня, волнами росистыми,
Закружи мои мысли голосами лесными весёлыми,
Птичьими переливными свистами.
К тебе, о Мать,
Я пришёл умирать.
Ты меня вспомяни и, когда я умру,
Ввечеру
Над телом моим зажги заревое священное полымя.
Приюти.
Прости.

Зубцами острыми подъемлются палаты,
Восходит дробный гул к небесной тишине,
Как будто древний зверь, огромный и косматый,
Вздыхает тягостно в тысячелетнем сне.

О, Город! Смерть тебе! В твоей бесстыдной власти
Ты обратил Мечту в рабу своих утех,
На ложе из огня ты в корчах сладострастий
Сплетаешь Красоту и дымно-чёрный Грех.

Ты плавишь лаву душ в твоём проклятом горне,
Что смеют в тайных снах, свершаешь наяву,
И с каждым новым днём возносишь всё упорней
Багровым заревом венчанную главу.

Гигант из сумрака, одетый багряницей,
Сотканной из сетей привычных чародейств,
Свободу сделал ты продажною блудницей
И Власть игралищем испытанных злодейств.

Как Бога, ты воздвиг чудовище-машину,
И мир покорен ей, ярмо, как вол, влача.
Последней правдою ты выбрал гильотину,
Последним Судиёй — безумство палача.

О, Город! Будет день! И грянет облак серный,
И синих молний блеск расколет небосклон.
И будет вопль, и стон, и ужас беспримерный,
И голос возгласит: «Ты пал, о Вавилон!»

Так, город! Ты умрёшь! И плющ завьёт палаты,
Сползёт на улицы, где шум забав умолк,
И будут жить в тебе лишь коршун, гость крылатый,
Да пёстрая змея, да страж развалин, волк.

И всё ж люблю тебя томительной любовью,
Тебя кляня, твоей покорствую судьбе,
И слёзы, и восторг, и боль, и славословья —
Я всё отдам тебе.

Город гигантские звенья раскинул,
Словно усталый, распластанный змей,
Тёмное небо далёко раздвинул
Вспышками жёлтых и красных огней.

Мчатся трамваи… Недремлющим оком
В каждом горит электрический глаз,
Волны людские струятся потоком,
Светит за стёклами мертвенный газ.

Шляпы красавиц и виды Иматры
Кажет крикливый, весёлый плакат,
Блещут зазывно электротеатры,
Рвётся наружу оркестра раскат.

Тихо иду я знакомой дорогой.
Улицы гулом и блеском пьяны.
Вижу, в одежде простой и убогой
Кто-то недвижный стоит у стены.

Руки опущены… Лик осиянный,
Очи — как звёзды лазоревых рос.
Ты ли, о, Ты ли вернулся, нежданный,
Всеми забытый, воскресший Христос?