Иван Оченков - Царь [СИ]

— Вот, значит как. Не хотят мусульмане конкуренции…

— Да какие мусульмане, государь! Сами кызылбаши только воевать, али грабить, а по торговле у них все больше армяне. А они хоша и христианского роду племени, а иной раз к единоверцам хуже собак. Только пусть тебе про эти дела, государь, сам дьяк расскажет. А то я многого не ведаю, еще перевру по простоте своей, али недомыслию…

— Ладно, а скоро ли посольство прибудет?

— Так они с персидским послом и шахскими дарами по Волге идут, со всем, значит, бережением.

— Дарами, говоришь?

— Да, государь, и богатыми! Там и шелка драгоценные, и злато серебро с камнями самоцветными, а еще звери заморские!

— Какие еще звери?

— Ну как же, пардусы, [33] Пардус – гепард, в описываемое время их полагали разновидностью гончих собак. соколы, а еще слон.

— Что? Какой, к богу, слон!

— Известно какой, индейский. Здоровый, зараза, и жрет много!

— Блин, вот слона-то мне и не хватало для полного счастья!

— А то! Сказывают, что такового зверя ни у одного государя в Европе нету.

— А шведы с немцами как съездили?

— Да пес их знает! Расторговались с прибытком, этого не отнять, а что там дальше, не ведаю. Охти мне, государь, совсем запамятовал! Тот немец, которого все Крузиосом зовут, все время чертежи земель делал, и велел копию тебе отвезти. Говорит-де, сохраннее будет. Мол, ваш царь наукам учен, и если что случится, то сможет разобрать.

— Не понял, а что случится-то?

— Да захворал он дорогой.

— А где копии?

— Сей момент, представлю.

Я думал, что карта будет в тубусе, но на стол легла кожаная сумка с бумажными листами, на которых были вычерчены фрагменты карты с координатами и пояснениями написанными латынью. Прикладывая один лист к другому, я скоро получил довольно подробный чертеж Волги и прилегающих к ней земель, а также Каспийского моря и севера Ирана.

— Да ради одного этого, стоило посольство послать, — обрадованно воскликнул я. — Молодец Давыдов – сын боярский! Жалую тебя шапкой, да десятью рублями денег за службу.

— Благодарствую, — повалился тот снова в ноги.

Мои приближенные тем временем обступили стол, пытаясь понять, что меня так обрадовало. Листки вертели и так и так, но по-видимому ничего путного в голову не приходило. Первым не выдержал Никита.

— А чего тут?

— А вот посмотри. Вот Волга, а вот Дон.

— Ну, близко, и что?

— Али канал, задумал прорыть, царь-батюшка? — сообразил Романов.

— Можно и канал, Иван Никитич, но главное засеку поставить.

— Засеку?

— Ну сам посмотри, через реки летом не переправишься, больно широки. А если тут перегородить, то ни ногайцам, ни еще кому озоровать тут не получится.

— А земля там обильная, — задумчиво пробормотал боярин. — Не чета нашей! Только лесами те места небогаты.

— Будет канал, будет и земля для вала.

Едва первые робкие солнечные лучи начинают согревать остывшую за ночь землю, в пробуждающемся ото сна городе начинается суета. Заспанные сторожа убирают рогатки и по освобожденным от них улицам начинают сновать по своим делам москвичи. Одни торопятся на рынок, чтобы успеть купить свежих продуктов к своему столу, иные в церковь, третьи в мастерские, а прочие и вовсе неведомо по каким делам пробудились ни свет ни заря. В отличие от последних Первушка Анциферов точно знал, куда идет, ибо поспешал на службу. Родителей своих, умерших во время голода, он почти не помнил. Иной родни у него не было, и пропал бы совсем мальчонка, если бы не подобрал отец Мелентий и не определил в монастырь. Отец келарь, правда, не больно-то обрадовался новому рту, но возражать отчего-то не посмел. Там парень вырос, обучился грамоте и даже немного писанию икон, однако для последнего дела оказался непригоден, ибо оказался строптив и к канону не привержен. Впрочем, нет худа без добра. Нашелся и у Первушки талант. Отрок оказался ловок писать вязью [34] Вязь – тип письма в котором буквы связываются друг с другом, соединяясь в непрерывный орнамент. и уставом, и его приставили к оформлению рукописных книг. Так бы и провел парень всю жизнь схимником в монастыре, кабы не стали собирать ополчение. Защемило отчего-то сердце у послушника, и припомнил он, хоть и смутно, как одевал сброю отец, собираясь на службу. Как провожая, крестила его мать. В общем, на вечерне отрока еще видели, а заутреню служили уж без него. Ни оружия, ни коня, у него, конечно, не было, да и годами он был невелик, так что в рать его не взяли. Прибился парень к посохе, [35] Посоха – земская пехота, была вооружена простейшим оружием – рогатиной и топором. вместе со всеми ладил острожки, копал и носил землю, помогал поднимать на валы пушки. Острожек, который они построили и обороняли, командовали мало кому ведомые в ту пору князь из неметчины Иван Мекленбургский, да стрелецкий сотник Анисим Пушкарев. Именно на них пришелся главный ляшский удар и неведомо как они все и живы остались. Но бог миловал – отстояли Москву. Когда же отбились, взялись по военному обычаю собирать добычу с валявшихся вокруг вражеских трупов, да делить ее, тут и выяснилось, что Первак грамотен. Получилось это случайно, среди добычи оказалась неказистая медная вапница [36] Вапница – чернильница. с чернилами. Будь она серебряной или хоть чуть искуснее сделанной, на нее нашлись бы охотники, а так… В общем, парень набрался смелости и попросил ее себе, тут и открылось. Пушкарев тогда взял его к себе в сотню. Грамотных людей тогда на Москве мало было, вот так и стал Первушка писарем в стремянном полку. Покуда названные дочери Пушкарева малы были, жил он у него. Но как старшая из них Глаша в возраст входить стала, так и потерял покой молодой стрелец. Хотел было уже кинуться в ноги к своему благодетелю, ставшего к тому времени полуголовой, но Анисим вдруг добился, чтобы Первака взяли в приказ подьячим. Оно, конечно, большое повышение для сироты, да только пришлось жительствовать в ином месте. А Пушкарев, провожая, на так и не высказанный вопрос сказал просто: — вот станешь дьяком, тогда и поглядим. А чего смотреть, в дьяки разве так просто выбьешься?