Иван Оченков - Царь [СИ]

— Дозволь слово молвить, царь-батюшка! — неожиданно выпалил подьячий.

— Ну, молви!

— Знаю я мастера одного…

— Ты что, белены объелся! — громыхнул Вельяминов. — Да ты хоть знаешь, что это за пистолеты и какова им цена?

— Погоди, — остановил я своего окольничего. — Что за мастер?

— Первушка Исаев, с оружейной палаты.

— Да какой же он мастер? — вмешался Квашнин. — Слыхал я о нем, в подмастерьях у пищальников ходит.

— И до седых волос ходить будет, ибо чтобы ученика выпустить, мастер должен его инструментом снабдить, а он немалых денег стоит! — не уступал Анциферов.

— Ладно, — прекратил я спор. — Пистолеты все одно не стреляют. Вот тебе первое задание, парень, найдешь мастера, чтобы починил… тогда и посмотрим, на что ты годишься. Зовут-то тебя как?

— Первушка!

— Что, опять Первушка? Крестили-то хоть как?

— Акакием!

— Ох ты, прости господи! Ладно, Первак, так Первак.

Поняв, что разговор закончен, Анциферов подхватил тяжелый пистолет и опрометью бросился вон. Я невольно улыбнулся ему вслед, парень, похоже, дельный и старательный. В лепешку расшибется, а порученное выполнит. Надо будет к нему присмотреться, но это потом, а сейчас предстоял разговор с "господами-министрами". Кстати, слова такого еще нет, и мои приближенные немного пугаются, когда я их так называю.

— Ну что, Никита Иванович, — спрашиваю я у Вельяминова. — К выступлению все готово?

— Все, государь, — кивает окольничий. — Объявлено, что через неделю большой смотр всему войску. Сразу никто ничего и не подумает, а потом уж поздно будет.

— Ну и славно, а то что-то засиделись мы. Правильно я говорю, Семен?

— На все твоя царская воля, — вздыхает московский дворянин. — А только не маловато ли у нас сил с королевичем воевать?

— А больше все одно не будет, — усмехнулся я. — Страна в разорении, и тех, что есть, из последних сил содержит. Потому и хочу, не мешкая вперед выступить, чтобы разорения больше не допускать.

— Так-то, оно так… — крутит головой Квашнин. — Но все же лучше пусть королевич к Смоленску подойдет, да станет в осаду. Может сдуру на приступ пойдет, глядишь и сил поменее станет.

— И распустит отряды своих панов по окрестностям! Нет уж, Семен, больше нельзя эту саранчу на Русь пускать. Погуляли и будет.

— У Прозоровского почти восемь тысяч ратных, — как бы невзначай уронил Вельяминов.

— Продолжай-продолжай, что замолк?

— Если Владислава зажать между Смоленскими стенами и нашим войском…

— С ним Ходкевич, — не соглашаюсь я. — Не полезет он в такую ловушку. Бросит обозы и вывернется ужом. Нет, надо ему такую приманку предложить, чтобы он заглотил не раздумывая. Чтобы против его непобедимой кавалерии пехота стояла, как шведы при Киргхольме.

— А если не сдюжим? Всякое ведь бывает…

— А вот на этот случай, нам князь Прозоровский со свежим резервом и пригодится.

— Ладно, государь, тебе виднее. Только вот что тем боярам скажем, которые своих дочерей привезли на смотр?

— Как ты думаешь, Никита, у ляхов знают, что я вместо того чтобы к войне готовиться, смотр невест затеял?

— Это уж как водится.

— Вот пусть и думают так дальше.

План мой был прост, как все гениальное. Бояре, прослышав, что я решил развестись с Катариной Шведской, будто с ума сошли. Все у кого были дочери на выданье или подходящие по возрасту родственницы, тащили их в столицу, невзирая на любые обстоятельства. Отменялись помолвки, забывались крестоцеловальные клятвы, рассыпались как карточные домики с трудом заключенные союзы. Как же, такой приз – царь женится! Уж больно много выиграет тот, кому он достанется. Я, со своей стороны, всячески поддерживал этот ажиотаж. То вместе со своими приближенными, прогарцую мимо боярских теремов, вызвав охи и ахи за крепкими заборами. То парад проведу, пригласив бояр посмотреть, как красиво шагают мои мекленбуржцы. Конечно, девицам на такие мероприятия вроде, как и нельзя, но как быть, если очень хочется? Выручали в таких случаях возки. До карет им, конечно, далеко, но поглазеть из окошек на устраиваемую царем потеху можно. Как с усмешкой рассказывал Анисим, в преддверии смотра в московских лавках смели все дорогие ткани, украшения и румяна с белилами. Сколько он заработал на этом, я не спрашивал, чтобы ненароком не позавидовать, но выглядел Пушкарев очень довольным. Вторым выгодоприобретателем был мой лейб-медик Пьер О'Коннор. Франко-ирландец прижился в России и давно бросил поиски философского камня и панацеи. Вместо них предприимчивый иноземец весьма успешно торговал лекарствами и косметическими средствами, нажив на этом совершенно неприличное состояние. Я, правда, сразу предупредил его, что если мой эскулап ненароком траванет кого-нибудь, заступаться не стану. Впрочем, хитрец Пьер только ухмыльнулся и заявил, что более всех иных заповедей Гиппократа он почитает – не навреди! Вот ей-богу, была бы у меня медицинская академия, я бы заставил его диссертацию написать о плацебо.