Иван Оченков - Царь [СИ]

— Мы не желаем вести переговоры с герцогом Мекленбургским, узурпировавшим принадлежащий нам по праву престол! — заявил он послам, присланным из Москвы. — Томящихся в плену благородных шляхтичей, мы намерены освободить силой нашего победоносного оружия, а что касается русских бояр и патриарха Филарета, то они не пленники, а наши подданные, находящиеся в гостях у своего сюзерена! Так что его королевскому высочеству герцогу Иоганну Альбрехту, нет нужды беспокоиться об их судьбе. Как только мы вступим в Москву, и я коронуюсь, эти знатные господа смогут вернуться.

Старший из послов, думный дьяк Родион Ртищев, внимательно выслушал перевод речи королевича и вздохнул: — "дескать, на нет и суда нет"! Поклонившись, он собрался было уходить, но Владислав еще не закончил:

— Кроме того, мы весьма огорчены лживым обычаем оного герцога, распространять всякого рода небылицы.

— Это про какие же небылицы толкует королевич, — насторожившись, спросил дьяк у толмача, который немедленно перевел вопрос.

— Мы говорим о лживых публикациях распространяемых герцогом в Европе! — пояснил Владислав и по его знаку слуги принесли большой лист бумаги и расстелили его на столе.

Повинуясь знаку, Ртищев подошел и внимательно посмотрел на него. Половину листа занимала красочная картинка, изображавшая хмельную компанию, состоящую из шляхтича, ксендза и чёрта, дружно выпивающих. На заднем плане горела церковь, а вокруг лежали трупы женщин и детей. Ниже шел текст, но и без него было ясно, что происходит.

— Чего там написано под лубком? — спросил дьяк, опасливо покосившись на королевича.

— Что ляхи чёрту душу продали, — отвечал ему толмач. — По-немецки, латыни, да еще, кажись, по-аглицки.

Толмачом у Ртищева служил Алексей Лопатин, происходивший из тульских боярских детей. Лет пятнадцать назад он попал в плен татарам и был продан ими в Турцию. Поговаривали, что в неволе он принял мусульманство и через то вошел в доверие к купившему его аге. Затем его хозяин получил должность в Белградском вилайете и отправился к новому месту службы, прихватив с собой своего русского раба. Война в тех краях никогда не прекращалась, и в одной из стычек боярский сын оглушил османа и перебежал к австрийцам, прихватив его с собой. Затем он какое-то время служил наемником, воевал то в Хорватии, то в Венгрии, а после нескольких компаний его отряд в полном составе оказался в Польше, а затем и в раздираемой смутой России. Тут Лопатин снова поменял сторону и примкнул к ополчению. В столкновении с казаками Заруцкого он потерял руку, долго болел и, разумеется, не мог более служить в поместной коннице. Однако научившись за время скитаний вполне сносно говорить на турецком, немецком и польском языках нашел себе дело в посольском приказе.

— Ну-ка спроси его, с чего королевич решил, что это наших рук дело? — велел Ртищев.

Вообще-то, думный дьяк, как и многие во время смуты, немного научился польской речи и мог бы обойтись без переводчика. Однако одному в таком деле как посольство без товарища трудно, а с боярским сыном можно было хотя бы посоветоваться в затруднительной ситуации.

— Ясновельможный пан посол, — велеречиво начал перетолмачивать Лопатин. — Выражает свое несказанное уважение к вашему королевскому высочеству, а только никак не может уразуметь, в чем причина вашей немилости, ибо картинки сии видит впервые и не знает даже что на них написано.

— Врет, каналья! — прошептал Владиславу на ухо стоящий подле Казановский.

— Более того, — продолжал толмач, вероятно смекнувший, что говорит фаворит королевича. — В Москве мало кто знает этот язык, а потому вряд ли могли написать на нем что-либо.

— Зато ваш герцог прекрасно на нем изъясняется, — саркастически воскликнул пан Адам.

— Чего он там лопочет? — тихонько спросил дьяк.

— Говорит-де, что государь наш мог это написать.

— Тьфу ты басурманин, — чуть не сплюнул на глазах королевича Ртищев. — Ивану Федоровичу, что, делать больше нечего как всякую неподобь малевать?

— Ясновельможный пан посол, — снова начал Лопатин. — Говорит, что наш государь превзошел многие науки и всяким языкам разумен, однако в таком неподобном деле, как малевание бесовских картинок, николи замечен не был!

— Ну, это еще ничего не значит, — вкрадчиво промурлыкал на ухо королевичу пан Адам. — У этого герцога столько разных талантов, что обо всех вряд ли знает даже его родная мать!

— Чего он там шипит-то? — тихонько переспросил не расслышавший его дьяк. — Вот же язык у людей шипят будто, прости господи, полозы!