Впрочем, не ХIII век является предметом данного исследования. Разумеется, мы с ним встретимся, ибо Людовик жил именно в то столетие, и из него сотканы его жизнь и деяния. Но в данной книге речь идет прежде всего о человеке, а о времени его жизни лишь постольку, поскольку оно позволяет пролить свет на этого человека. Моя тема — не «царствование Людовика Святого», не «Людовик Святой и его королевство», не «Людовик Святой и христианский мир» и не «Людовик Святой и его время», хотя мне приходится касаться и этих тем. Если рассуждения о святом короле порой заставляют меня вдаваться в детали и углубляться в различные сферы, то лишь потому, что в христианском мире Западной Европы он вместе с императором Фридрихом II был самым выдающимся политическим деятелем кульминационного ХIII века. Но если Фридрих II, в котором видят ныне одного из провозвестников государства Нового времени, остается обворожительным маргиналом на окраине культуры Средиземноморья [5], то Людовик IX занимает центральное место и в географическом, и в хронологическом, и в идеологическом отношении среди великих людей христианского мира XIII века. Отсюда — идея написать его биографию. Однако все не так просто.
Когда я решил (не сразу — на то потребовалось более десяти лет) составить вопросник о великом человеке средневековой Западной Европы и ответить на него жанром биографии, я представлял, как нелегка будет для меня эта задача, а учитывая то, в каком ключе я до сих пор занимался историей, что она может быть неразрешимой. Я не ошибся в том, что задача будет не из легких, но заблуждался по части ее неразрешимости.
Предвкушение мною трудностей на первый взгляд может показаться парадоксальным. За последние годы опубликовано великое множество биографий, ибо этот жанр вошел в моду; можно подумать, что речь идет о пустячном деле: собери документы (что, как правило, вполне возможно) да еще мало-мальски владей пером. Чувство неудовлетворенности, которое вселяли в меня эти сочинения, отличавшиеся неуместным психологизмом (или чересчур фамильярничающие с понятием ментальности, дабы играть на экзотике прошлого, не давая ему достоверного объяснения и не подходя к нему критически), голословные, поверхностные, зачастую анекдотические, заставило меня задуматься об особенностях жанра исторической биографии и о предъявляемых к нему требованиях. Таким образом, я не без содрогания понял: историческая биография — один из самых сложных жанров исторической науки.
Зато, полагая, что зашел в тупик, я вновь обдумал почти все важные проблемы вопросника и историописания, с какими мне до тех пор приходилось иметь дело. Разумеется, я убедился в том, что биография — совершенно особый жанр исторической науки. Но он требовал не только методов, присущих научной практике, как то: постановки проблемы, поиска и критики источников, их трактовки на достаточно длительном временном отрезке, дабы выявить диалектику континуитета и изменений, и собственно написание, чтобы пустить в ход искусство толкования, и осмысление реальной цели (то есть прежде всего дистанцированно) изучаемого вопроса. Ныне биография сталкивает историка с ключевыми (но классическими) проблемами его ремесла, в чем-то особенно острыми и сложными, причем делая это в регистре, о котором мы уже почти забыли.
Ибо в середине XX века историческая биография перестала существовать (что было особенно заметно в направлении, порожденном школой Анналов ), за несколькими блестящими исключениями. Историки до какой-то степени отдали этот жанр на откуп романистам, своим давнишним конкурентам в данной области. Это констатировал М. Блок (не с презрением, какое он мог испытывать к этой историографической форме, а, напротив, с сожалением), вероятно, ощущая, что биография, как и политическая история, еще не готова откликнуться на новые процессы в сфере исторической мысли и практики. Относительно определения, данного в XX века Фюстелем де Куланжем, одним из отцов новой исторической науки («История — наука о человеческих обществах»), он заметил: «Пожалуй, тут чрезмерно сужается роль индивида в истории» [6].
Ныне, когда история, как и другие общественные науки, переживает период усиленной критической ревизии своих основ, происходящий на фоне всеобщей мутации обществ Запада, мне представляется, что биография начала высвобождаться из пут, в которых ее держали ложные проблемы. Она могла бы даже стать несравненным наблюдательным пунктом, пунктом плодотворного размышления об условностях и перспективах ремесла историка, о пределах его возможностей, о необходимых ему новых дефинициях.
Читать дальше