Виктор Улин - Хрустальная сосна

Я шел, согнувшись под тяжестью рюкзака, который казался набитым кирпичами. Хотя вроде ничего, кроме свитеров да рубашек в нем не было; даже алюминиевую кружку свою я забыл на гвоздике в столовой. Снова услышав шум машины, я опять отступил к обочине и не глядя поднял руку. Меня обогнал красный "жигуленок" с полным семейством - мужчина за рулем, женщина рядом и ребенок на заднем сиденье. Несомненно, они просто не решились остановиться. Небритый, с замотанной грязным бинтом рукой я был страшен для постороннего глаза. Я потащился дальше. Теперь идти было совсем тяжело. Ноги двигались еле-еле, рука не просто тянула - казалось, что с каждым шагом я растягиваю привязанную к ней толстую резину, которая увлекает меня назад. И вот-вот не хватит сил противостоять натяжению, и я упаду и полечу куда-то обратно, в черную глухую пропасть.

Я почувствовал, как лоб покрывается холодной испариной. Меня начал бить озноб. Страшный, леденящий озноб, несмотря на жаркое солнце. Зубы стучали друг о друга, и я никак не мог подавить эту противную дрожь.

Деревня, окружившая меня, не думала кончаться. Я только-только достиг поворота, откуда выехал мотоцикл. То есть прошел за это время всего несколько десятков метров…

Я остановился. Дурак, - с предельной четкостью осознал я. - Зачем ушел один? К чему требовалась вся эта глупость? Глупостью было все - начиная с отвергнутой возможности уехать в город сразу же после ранения и заканчивая этим моим внезапным побегом. А теперь я миновал точку возврата, у меня не хватит сил вернуться назад… Оставался лишь один путь вперед. Правда, оставалась-таки возможность, что через несколько часов меня подберет грузовик, везущий вечернюю смену. Но оценив свое состояние, я понял что к тому времени могу упасть без сознания куда-нибудь под насыпь, где меня не заметят с машины…

Значит, надо постараться сберечь силы и продвигаться самому. На повороте росли три старых ивы. Две стояли прямо, образуя густую тень. А третья у самой земли лежала горизонтально, и лишь потом, изогнувшись под прямым углом, тоже шла вверх. Я шагнул туда и в изнеможении опустился на кривой ствол, прислонившись к другому спиной. Точнее, рюкзаком: я не стал его скидывать, зная, что вряд ли смогу надеть обратно. О, как хорошо оказалось сидеть в тени… Даже проклятая рука полегчала, словно расплавился и вытек копившийся там свинец. Все тело, казалось, парило в зыбкой невесомости, приносящей приятное легкое головокружение. Сладостное, непонятное, всеобъемлющее чувство. Тихое блаженство нового познания мира и самого себя в нем. Рука раздулась опять, но уже не была свинцовой - нет, она наполнилась легчайшим гелием, и увлекала меня ввысь, и я висел, как на воздушном шаре. Я видел дорогу и деревню, и наш лагерь, и всех ребят вокруг костра, который почему-то уже горел невидимым при свете пламенем. Мне стало жарко - до тошноты, до потемнения в глазах. Надо лететь выше, понял я - и рука сделалась больше, и я поднялся, но там еще сильнее палило солнце…

Я открыл глаза. Нет, я никуда не улетал - сидел на твердом, слегка покачивающемся стволе. Растворяясь в воздухе мириадами невидимых, но ощутимых брызг, с ивы тихо капала влага. Где-то опять звучала таинственная и грустная песня… Я встряхнул головой. Нет, это просто стучала кровь в моих висках.

И все- таки -жила-была юная фея… У нее тонкая и прохладная белая кожа. Почти прозрачная и чуть-чуть светящаяся… И зеленые глаза. И волосы тоже зеленые, и тоже тонкие и прохладные. И вся она тонкая и прохладная, и вообще около нее всегда приятно - прохладно и спокойно, и не болит голова. Особенно если она прикоснется ко лбу своими тонкими прохладными пальцами…Вот так, как сейчас… Я опять с усилием поднял веки, которые, оказывается, закрылись сами собой…Тонкая, прохладная, прохладная-тонкая… Слова были ощутимыми, живыми - более ощутимыми, чем передаваемые ими образы… Потому что она была здесь и стояла рядом, обдавая меня своей тонкой прохладой…

Снова начинается бред - теперь уже не только песня, но и сама фея?

Сверху доносился писк, негромкий но пронзительный и настойчивый: высоко в небе над деревней вился коричневый коршун. Наверное, тот же самый, что кружил над нами, когда Степан вез меня, раненого, в лагерь…

Да нет же, никакой это не коршун. Это гриф… Огромный мерзкий и вонючий гриф, пожиратель падали, который спокойно плавает в тугом от жара воздухе, ожидая моей смерти… Нет, не гриф - обычный черный ворон, тоже большой любитель мертвечины… Все!!! - я встряхнулся из последних сил. - Дальше сидеть нельзя. Чем дольше я тут, тем глубже погружаюсь в свой бред. Надо подниматься и идти.