Дава Собел - ДОЧЬ ГАЛИЛЕЯ

Однажды ночью сей человек случайно услышал рядом с домом своим тихую песенку, он не сумел определить, какая маленькая птичка может исполнять ее, и решил поймать певицу. Когда же он вышел на дорогу, то увидел там мальчика- пастушка, который дул в странную палочку с дырками, быстро передвигая пальцами и извлекая из деревяшки множество звуков, в целом напоминавших пение птицы, хотя и действовал он несколько иначе, чем пернатые. Озадаченный, но вдохновленный природным любопытством, человек сей отдал мальчику теленка в обмен на флейту и вернулся к своему уединению. Но потом он понял, что, не встречаясь с мальчиком, не сможет научиться новому способу извлечения музыкальных звуков и сладчайших песен, а посему решил отправиться в далекие края в надежде пережить новые приключения».

Далее рассказывалось, как во время скитаний человек этот познакомился с песнями, которые исполнялись на «струне лука, сделанной из каких-то волокон и натянутой на кусок дерева», на петлях храмовых ворот, извлекаемых кончиками пальцев, передвигавшихся по кромке бокала, как он прислушивался к гудению крыльев ос.

«И по мере того, как росло его изумление, пропорционально уменьшалась его убежденность в том, что он понимает природу того, как извлекаются звуки; весь его прежний опыт не представлялся сему человеку достаточным не только для того, чтобы самому стать музыкантом, но даже для того, чтобы испытать уверенность в том, что сверчок издает приятное, звонкое поскрипывание трением крыльев, особенно при условии, что они не давали ему возможность взлететь.

Итак, после того, как человек сей убедился, что никаких новых способов извлечения звука уже не находит... он внезапно оказался погруженным в гораздо большее невежество и растерянность, чем когда-либо прежде. Поймав цикаду, он не смог приглушить ее резкое скрипение ни зажав ей рот, ни схватив ее за крылья, пока наконец не увидел, что она шевелит чешуйками, покрывающими все тело. Он приподнял покрытие на груди цикады и увидел там множество жестких связующих волосков; он подумал, что их вибрация может быть источником звука, и решил разорвать их, чтобы добиться тишины. Но ничего не менялось, пока его игла не проникла очень глубоко и не пронзила существо насквозь, лишив его жизни и прервав песню, так что человек так и не узнал, были ли сии волоски источником звука. Этот опыт заставил его окончательно усомниться в своих знаниях, и когда его спрашивали, как возникает звук, он обычно скромно отвечал, что хотя и знаком с некоторыми способами извлечения звука, однако пребывает в уверенности, что существует множество иных, не только нам неизвестных, но и невообразимых».

Этот отрывок «Оценщика» поразил Урбана изяществом изложения и поэтической образностью, но всего более тем, что отражал его собственную философию науки. А именно: при всем усердии, с которым человек стремится познать творения, наполняющие Вселенную, он должен помнить, что Бог не поддается ограниченной человеческой логике - все наблюдаемые явления могут быть сотворены Им любым из бесконечного числа способов, доступных Его всемогуществу, и любой из них может выходить за пределы мышления смертных.

Болезнь Галилея летом 1623 г. стала первой в череде многочисленных недугов, упоминающихся в сохранившихся письмах его дочери. Несмотря на то что, к сожалению, в письмах этих содержится не так уж много подробностей для определения характера заболевания, мучившего Галилея, становится совершенно ясно, что сестра Мария Челесте была прекрасно осведомлена обо всех его хворобах и что они ее очень беспокоили. Она получала короткие известия то от слуги, то от дяди, Бенедетто Ландуччи. В течение первой недели пребывания Галилея во Флоренции дочь готовила ему в утешение марципаны в форме рыбок, а на второй неделе, узнав, что отец и кусочка не может взять в рот, она отыскала четыре свежие сливы, чтобы пробудить его аппетит. В сентябре, после возвращения Галилея в Беллосгвардо, дочь вызвалась помочь ему с корреспонденцией.

Болезнь Галилея мешала ему писать, так что среди сохранившихся документов, вышедших из-под его пера, немало таких, которые отличаются особенно мелким и неровным почерком, строчки то круто спадают вниз, то резко забираются вверх, словно автор писал лежа. (Последователи Галилея использовали его переменчивый почерк как ключ для установления хронологического порядка при разборе скопившихся в беспорядке недатированных бумаг, полагаясь также на цвет чернил, потому что в разных городах он приобретал разные их сорта, и на характеристики бумаги - например, одной из типичных черт падуанского периода является водяной знак в виде носорога.)