Дарья Сойфер - Исцеление

— Мы ждем гостя, — заговорщически сообщила Якушева.

Даже Пронина на койке у окна хихикнула.

— Это кого? — как можно равнодушнее поинтересовался Паша.

— Его самого, — Ника выразительно округлила глаза.

Исаеву не надо было объяснять: он сразу понял, что речь идет про объект галлюцинаций. И Карташова до сих пор считает, что шеф и правда героически ее навещал. Что ж, с одной стороны, было бы дико забавно посмотреть после этого на их разговор, с другой, теперь все не ограничится надутыми губками. Ника его убьет.

— Ладно, дамы, в таком случае, не буду вам мешать, — и Паша резко развернулся к выходу, но в дверях столкнулся с незнакомцем.

Даже в бахилах и халате для посетителей это был аполлон с журнальной обложки. С рекламы одеколона или пены для бритья. И Паша в одно мгновение понял две вещи: это именно тот человек, о котором бабы грезят в реанимации, и после такого у него, простого хирурга, с Никой нет ни малейшего шанса.

Достаточно было взглянуть на Якушеву: даже она моментально забыла о существовании своего любимого доктора и теперь втрое усерднее строила глазки этому Марку. И брутальная Пронина, водитель троллейбуса, потянула полную руку с обручальным кольцом, чтобы поправить волосы. О Нике и говорить не стоило. На ее лице отражалась готовность сделать все, что угодно. Вывернуться наизнанку, выпрыгнуть в окно, станцевать, а потом подать этому мужику Пашину голову на блюде… Все, что угодно.

— М… Марк Андреич… Марк… Ты пришел, — заикалась она. — Познакомься, это Паша Исаев, хирург. Он меня просто спас, ты не представляешь, какой талантливый! Паш, это Марк Веселовский.

Никин принц протянул руку Исаеву. Черт, да у него даже маникюр лучше, чем у некоторых женщин. И пожал идеально: не слишком сильно, но и не слабенько или брезгливо.

— Мы очень вам благодарны, — произнес Марк голосом заправского кобелины.

Пашу чуть не разорвало от негодования. Кто это мы, твою мать?! Николай второй? Или мы с Никой? И какого хрена вы с Никой, если ты неделю про нее не вспоминал?! Но внешне Исаев оставался спокойным и даже смог выдавить из себя некое подобие улыбки.

— Такая уж работа — спасать жизни, — изрек он чересчур низко, почти басом.

Что за ересь?! Что он несет? И что у него с голосом? Ну и дурень!

— Всегда восхищался вашей профессией, — вежливо ответил Марк и отвернулся к Нике, давая понять, что с Пашей разговор окончен. — Вероника, ты прекрасно выглядишь. Я так переживал, когда тебя увезли… А потом Алла Михайловна рассказала про все эти осложнения. Рад, что все кончилось хорошо. Держи, это тебе.

И он извлек из-за спины букет. Явно стоимостью в половину Пашиной зарплаты. Нет, не большой, но до жути дизайнерский. Какая-то ветка, неизвестные цветы… И все тетки в палате поразевали рты.

— Может, поговорим в коридоре? — предложила Ника.

Они вышли, и Паше оставалось только беспомощно наблюдать, как Марк, придерживая Карташову за локоть, уводит ее в укромный тупик.

— Была бы я лет на сорок моложе… — вздохнула Якушева.

— А я килограмм на двадцать легче, — добавила Пронина.

— Так, а вам УЗИ уже сделали? — Паша обрушил все раздражение на водительницу.

— Нет еще…

— Надо было подойти на пост и напомнить! Бардак, ничего не могут… Берите полотенце, сейчас за вами придут.

Исаев вылетел из палаты, рванул к сестрам. На его удачу одна из них как раз болтала по телефону и явно не о работе. Паша с облегчением уцепился за этот повод, отчитал несчастную женщину, отправил ее за Прониной.

— И там у Карташовой цветы, скажите, чтобы убрала, — бросил он ей вслед.

— Пал Дмитрич, вы же сами на той неделе разрешили Мельниковой…

— Мало ли, что было на той неделе! Ясно же сказал: убрать! Не положено! А если аллергия у других пациентов? Вы что, учить меня собрались?

Он добавил бы еще что-то, но сестра предусмотрительно растворилась в одной из палат. Пришлось возвращаться в ординаторскую. Но едва он насыпал растворимого кофе и включил чайник, собираясь засесть за истории, — только от руки, Боже упаси от здешних высоких технологий, — как в дверь настойчиво постучали, и Паша услышал голос Надежды Сергеевны.

— Здравствуй, Павлик! — заглянула она, а следом и большеглазая хрупкая Алинка.

Ее Исаев по детству почти не помнил, слишком большой разрыв в возрасте. Она лепила куличики, когда он уже покуривал за гаражами. Да и Катька с ней почти не играла, у девочек два года разницы — уже повод для снисходительности и презрения. Алина Карташова была мелкотой и для него, и для его сестры, поэтому знал он ее только визуально. Но вела она себя, почему-то, будто они были старыми приятелями.