Дарья Сойфер - Исцеление

— Ты вообще соображаешь, что делаешь?! — зашипел он ей в ухо.

— Да что не так-то? — она вздрогнула и дернулась в сторону: было щекотно.

— Зачем ты подослала Макариху?

— Кого? А, Ленку… — и Ника вспомнила, что не ей одной в школе досталось прозвище от Паши. — Это ведь нормальная практика.

— Ты что, думаешь, я тебя для этого к себе перевел?! Отобрал кусок хлеба у областных коллег?

— Нет, но…

— Или ты считаешь, что я не способен ничего сделать по-человечески?!

— Да нет же… Паш, послушай…

— Поверить не могу!

— Да ладно! — Ника справилась с первым испугом и перешла в наступление. — То есть ты будешь изображать бессребреника? Слушай, я понимаю, ты не за взятки работаешь. Но только не надо говорить, что ты никогда в жизни не брал от пациентов благодарность.

Он промолчал.

— Вот именно! — с торжествующим видом прошептала она, чтобы не привлекать лишнего внимания. — И чем я хуже? Или ты берешь только чистые деньги? А свои я, значит, не тем способом заработала?

— Я не это имел в виду… — теперь Паша выглядел растерянным.

— Я видела, что из-за меня тебе досталось от начальства. А я не хотела, чтобы так вышло! Слушай, во всей этой ситуации — моя вина. Я должна была сразу тебя послушаться, и все было бы нормально. А теперь у тебя проблемы, и я хочу хоть что-то сделать…

— Значит, так, — Исаев пристально посмотрел ей в глаза. — Я не имею ничего против благодарности. Но, во-первых, сейчас еще слишком рано судить об успехе операции, во-вторых, мы не чужие люди. Ну, то есть чужие, конечно, я имею в виду… Друзья, приятели… Не знаю, как это принято называть. Я взялся помочь, потому что так решил. И с моими проблемами ты не имеешь ничего общего. Мое решение — мои последствия. Ясно? Хочешь поблагодарить, открой рот и сделай это.

Она смотрела на него, переваривая смысл сказанного, и неожиданно для самой себя фыркнула.

— Ты чего? — он нахмурился.

— Ты себя со стороны слышишь?

— Что?.. Я…

— И кто из нас теперь пошляк? — игриво поинтересовалась она.

Он взглянул на нее с недоумением, явно пытаясь до последнего сохранить суровый вид, но тоже не выдержал и рассмеялся.

— Эх, Карташова… — выдохнул он. — И за какие грехи ты мне досталась?

— Я бы перечислила, да пальцев не хватит.

— Ты о чем?

— Ну… — она набрала побольше воздуха. — Начнем с мелочей. Дохлая лягушка в песочнице, собачьи какашки в нашем с Леной шалаше за гаражами, мои физкультурные шорты на флагштоке, стул измазанный мелом зачтем за одно прегрешение, хотя ты проделывал этот фокус раз десять. Столовая пойдет отдельным списком: огрызок в супе, плевок в компоте, козявки в…

— Я понял, понял, — от смеха у него на глазах выступили слезы, он задыхался. — Я должен за это извиниться. Хотя ты уже заставила меня за это расплатиться.

— Когда это?

— А как же мой рекорд вызовов к директору? И даже привод в детскую комнату милиции благодаря твоим стараниям? Думаешь, мама меня за это гладила по голове?

Упоминание покойницы одним махом сделало разговор серьезным. Улыбки растаяли, в воздухе повисли вина и неловкость.

— Прости… Я это затеяла, — она первой нарушила молчание.

— Да нет, ничего, — невесело ответил он. — Я правда так сильно испортил тебе жизнь в школе?

На долю секунды ей захотелось высказать все, что накопилось. Но обида, живущая в ней уже лет двадцать, вдруг куда-то испарилась. Спроси он это неделю назад, и уж мало бы ему не показалось. Она кричала бы ему в лицо, каким мерзким поганцем он был когда-то, сколько раз она ревела в подушку, как ненавидела свое отражение в зеркале и снова, и снова заедала душевные муки мамиными пирожками. Как не хотела идти в школу, потому что там был он со своими обзывательствами, как однажды мама купила ей на дискотеку красивое блестящее платье с пышной юбкой, и она мечтала пригласить на танец Дениса Родионова, о котором грезила с пятого класса, а Паша подговорил его в очередной раз выставить ее на посмешище… И она непременно наглоталась бы маминым снотворным, если бы не Ленка…

Но вот он стоял перед ней собственной персоной, олицетворение ее худших кошмаров, человек, которого она когда-то боялась больше Фредди Крюгера, и смотрел на нее своими огромными светлыми глазами, виновато подняв брови. Несчастный великан в хирургическом костюме. Печальный мясник, который нянчился с ней, как с ребенком, пока они ехали в скорой. Который лечил, оперировал, невзирая на реакцию начальства, а потом сидел тут рядом и заботливо держал за руку. Как она могла сказать своему спасителю, что всю сознательную жизнь ненавидела его?