Дарья Сойфер - Исцеление

— Было и было, — примирительно вздохнула она. — Забудем.

— Вот и отлично, — на его лице отразилось облегчение. — Другое дело.

Он собрался было уходить, но она схватила его за рукав.

— Слушай, Паш… Хочу тебе сказать: я очень благодарна. За операцию и вообще.

— Окей.

— Такая благодарность пойдет?

Он помолчал, хитро прищурил один глаз и внимательно на нее посмотрел.

— Не-а, — выдал он, наконец, и улыбнулся.

— В каком смысле?

— Не пойдет, — довольно сообщил он.

— Так, а что еще? Коньяк? Виски? Конфеты? — перебирала она. — Вернуть Макариху?.. Тьфу, черт бы тебя подрал с твоими кличками! Лену вернуть? Имей в виду, если под словами про рот ты подразумевал…

Он прижал палец к ее губам, заставив замолчать, и пригнулся к самому ее лицу. В его глазах загорелся хулиганский огонек.

— Тихо, женщина, — интимно прошептал он. — Не нарывайся.

Она попыталась что-то промычать, брови удивленно поползли на лоб.

— Ты просто испечешь мне свой самый лучший торт, — закончил он и весело подмигнул.

09 мая 14:51

#деньпобеды #обратныйотсчет

Народ, где можно купаться в середине мая? Требуется солнце, море, в идеале — пальмы. Багамы не предлагать, ибо грешно смеяться над отечественным здравоохранением.

Парад смотрели все. Пациенты в палатах, младший персонал в сестринских, жалкие халявщики в ординаторских. Все, кроме Паши. Он уже час наблюдал на мониторе кишку Лапушкина без надежды в скором времени переключиться на танки и самолеты. Лапароскопия, будущее хирургии.

С дежурствами он в этом году собрал джекпот. Все праздники провел здесь, на седьмом этаже, в оперблоке. С улицы уже доносился гул, приближался, охватывал низкочастотной вибрацией тело. Летят, красавцы, на Красную площадь. Паша бросил короткий взгляд в окно, но успел заметить лишь краешек истребительского крыла. Вздохнул. Некогда отвлекаться.

— Лучше бы расходники привезли, — бурчал за экраном Фейгин.

Не поспоришь ведь. И расходники, и препараты, и компьютеры божеские. И премию. С другой стороны, парад — какое-никакое, но зрелище. Паше, например, не обрыбилось. Илья вон сидит себе, ворчит, а сам на самолеты смотрит. С кем бы только поспорить на большие деньги, что и вечером вместо салюта придется шить очередного пациента. Спасибо, фейерверки казенные. Нашим только дай пострелять. А потом в хирургии кисти и в ожоговом не протолкнуться.

С Лапушкиным закончили, когда в небе уже таял триколор. Паша передохнул, съел купленные в кулинарии рулетики из ветчины. По привычке двинулся в реанимацию к Нике, но запоздало вспомнил, что она уже в палате. Вчера перевели.

Жаль, конечно. Нет, за нее он был рад. И за себя тоже, потому что дренажи стали сухими на вторые сутки, УЗИ лишней жидкости не выявило, да и руками прощупывать — одно удовольствие. Короче, швы состоялись. Стервец-заведующий отлез со своим инфернальным взглядом. Ему и говорить ничего не надо было, зырк — и уже кажется, он сейчас достанет из-за спины раскаленный трезубец. Впрочем, этот и разговорами не погнушался, разнес наутро после операции Пашу с Поспеловым так, что захотелось лечь на пол и всплакнуть в позе эмбриона. Ничего, не впервой. Время прошло, Ника зарастала, как собака. В хорошем смысле.

Но в реанимации были и свои плюсы. Мало народу, тишина, и если абстрагироваться от стеклянных стен, превращающих бокс в реалити-шоу для дежурных сестер, то они неплохо проводили время.

Ника там целыми днями скучала, поэтому каждому Пашиному визиту радовалась. Он, разумеется, понимал, что дело не в нем, а в нехватке общения, но все равно приятно было смотреть, как меняется ее лицо. Оживляются глаза, в уголках рта появляются трогательные ямочки улыбки, голос звенит…

Она о чем-то стрекотала, рассказывала про кондитерскую, про работу, про Ленку-Макариху. Половину он пропускал мимо ушей, потому что любовался мимикой, свойственными только ей движениями, манерой прикусывать нижнюю губу, отчего на ней оставались маленькие тонкие следы.

А еще Ника очень забавно злилась. Он ругал себя, но не мог остановиться. Называл «Бася», зная, как ее это бесит, отпускал глупые колкости, наблюдая, как сердито сдвигаются брови, темнеют глаза, трепещут крылья ее вздернутого носика. Она дулась, поджимала губы, и ему снова хотелось ее подколоть, а потом стиснуть в объятиях и до одури вдыхать запах мягкой и прохладной кожи.

Разумеется, он этого не делал. Во-первых, швы. Во-вторых, сплетницы за стеклом. В-третьих, после долгих часов в душном оперблоке от него наверняка разило, как от куска хорошего французского сыра. Ну и, наконец, этот эфемерный Марк. Ее босс, как стало понятно из рассказов. Непонятно, почему Паша сразу не развеял ее глюки про то, что шеф прилетел к ней в реанимацию сразу после операции, но она спрашивать перестала, и все забылось само собой.