Барбара Виктор - Мозаика судеб

– Нет, вы идите в дом, а я побуду немного с мамой, а потом привезу ее.

Она поцеловала отца и дядю, и те покорно побрели к дому. Габриэла села возле матери и торопливо, горячо принялась объяснять:

– Я не хотела говорить, о чем мы тут с папой беседовали. Ты и так все знаешь – все одно и то же. Он уговаривает меня вернуться сюда, здесь жить.

Одри в этот ясный день выглядела лучше, чем обычно. В глазах появился смысл, уголки рта чуть подрагивали – впечатление было такое, словно она пыталась улыбнуться. Габриэла некоторое время наблюдала за матерью.

– Ты, конечно, хочешь знать, люблю ли я его, правда? Поверишь ли, но я влюбилась в него с первого взгляда, когда мы только-только встретились на похоронах Пита.

Одри внимательно смотрела на дочь. Какая-то она сегодня не такая – более живая, более присутствующая, что ли. Или Габриэле это только показалось? Она взяла материнскую руку, пристроилась рядом с коляской на траве.

– Я все время думаю, что я совершаю ужасную ошибку. Потому что я все время совершаю их. Мне кажется, что произойдет что-то плохое, если Дина покинет тебя и меня. Поэтому мне лучше уехать. – Она положила голову матери на колени. – Но это не потому, что я такая скверная мать, – прошептала Габриэла и заплакала. Потом вытерла глаза, попыталась улыбнуться. – Я люблю тебя, – мягко добавила она. – Поговоришь с тобой, и на душе становится легче.

Некоторое время они сидели молча, мать и дочь: Габриэла отгоняла насекомых, назойливо кружащихся возле лица Одри. Неожиданно мать слегка пошевелилась в кресле, когда солнце передвинулось из-за кроны дуба и лучи попали ей прямо в глаза. Габриэла откатила коляску в тень.

– Мама, мне надо уходить. Я обещала быть там в пять, а сейчас уже почти два. – Одри повернула голову на ее голос. – Мне еще надо увидеться с Ником. Если он захочет этого.

Не спеша она покатила коляску к дому.

– Время бежит так быстро, – успокаивала она Одри, – ты даже не заметишь, как наступит ноябрь, и в День Благодарения мы все увидимся.

Впервые за все время, когда Габриэла Карлуччи, а потом Габриэла Моллой покидала родной кров, она не была уверена, что время пролетит так скоро и незаметно для нее.

Даже издали Ник Тресса, стоящий посреди строительной площадки, выглядел удрученным. Со времени болезни Бони он ни разу не чувствовал такую сердечную тоску. Казалось, он руководит работами, но мысли его витают где-то далеко. Он старался сосредоточиться, вникнуть в дела, появлялся то возле подъемного крана, то улаживал какое-то недоразумение с экскаваторщиком, но его нервное состояние передавалось окружающим, они все ждали, что произойдет какая-то катастрофа. Но все шло нормально, только Ник оставался в мрачном расположении духа. Всю последнюю неделю он пытался найти забвение в работе, даже искал предлоги оставаться в конторе по ночам. С раннего утра, еще до того как бригада появлялась на площадке, долгое время спустя, после того как они покидали стройку, и даже в перерывы на ленч, когда все отправлялись в ближайшее кафе, Ник не уходил с объекта, как будто один вид стройки, проверка поступающих материалов или споры по телефону с субподрядчиками могли спасти его от собственных горьких размышлений.

Когда-то на этом месте, на Мейн-стрит, стояла методистская церковь, потом участок под строительство баптистского религиозного центра был куплен одним предприимчивым застройщиком, который решил воспользоваться изменениями в демографическом составе населения, резко изменившими облик южного побережья Лонг-Айленда. Расчет был на молодые состоятельные пары горожан, которые пока не могли позволить себе иметь собственную квартиру в Нью-Йорке или дом на более шикарном северном побережье острова. В то же время эти потенциальные покупатели не испытывали никакого желания оказаться пионерами в освоении новых земель, тем более платить за это хорошие деньги. Нет, им требовалось все с иголочки, дома с полным набором удобств, развитая инфраструктура…

Когда Ник узнал, что выиграл подряд на строительство новой церкви, он отнесся к этому известию с нескрываемым цинизмом. Знакомство с проектом лишь усилило его скептицизм. «Ладно, если вы так желаете, – решил он, – я отгрохаю вам такое святое местечко, что любому богатому прихожанину не составит труда сделать вид, что вокруг него нет ни нищеты, ни трущоб. Вот так бы надо было поступить и с Габриэлой – перестать замечать ее существование. Нормально спать, есть, встречаться с друзьями за беседой и вообще делать все то, ради чего стоит жить». Пнув ногой камень, подвернувшийся по дороге, который с лязгом ударился о железный фургон, Ник вновь подумал о нелепости ситуации, в которую угодил. Сколько раз они должны были уже порвать друг с другом, сколько раз каждый из них угрожал это сделать. Сколько раз он выдвигал ей ультиматум, а она в ответ твердила, что ей нужно время. И наконец оба они перестали верить собственным обещаниям. Но это было еще прежде, чем она покинула его в тот последний раз, унизив его мужское достоинство и искреннюю любовь к ней, грубо отказавшись допустить Ника в свой внутренний мир. Что ж, может, он это и заслужил. В конце концов, разве он не так же бесцеремонно обращался с женщинами после смерти Бони – оставляя их, обманывая, унижая явной ложью, уходил от решительных объяснений, а в общем, давая им понять, что они ничего для него не значат.