Барбара Виктор - Мозаика судеб

– Поздно спорить сейчас о наших серьезных расхождениях.

– Ты стоишь на своих старых позициях, Габриэла, – заметил Паскаль. – Американское пуританское самоограничение.

– Ты поливаешь мои цветы? – спросила Габриэла, желая изменить тему разговора.

– Ты знаешь, как-то совсем упустил из виду. – Он виновато хмыкнул. – То одно навалится, то другое. Когда ты собираешься вернуться?

– Еще не знаю, может, через пару недель, может, раньше. В любом случае мои растения могут погибнуть.

– Почему так долго?

– У меня здесь еще масса дел.

Паскаль вздохнул.

– Я постараюсь, – теперь он шумно выдохнул, – но это так трудно – носиться из одного конца Парижа в другой, с левого берега на правый.

– Я понимаю, что доставляю тебе хлопоты своей просьбой, Паскаль, но позаботься о них, пожалуйста. Два раза в неделю поливай те, что стоят на солнце, а остальные можно один раз.

У Габриэлы сердце сжалось от тоски. Пусть между ними не было пылких, страстных отношений, но ведь что-то было? Пусть редкие, но прекрасные мгновения вместе – тогда, в Нормандии, или в Париже, когда над городом прошел ливень и она вымокла до нитки; совместные завтраки, долгие беседы – все это теперь свелось к спору насчет полива ее цветов.

Положив трубку, она еще некоторое время сидела молча, с сожалением думая о том, что их отношения с Паскалем не оставили в ее душе следа. И у нее возникло желание уехать куда-нибудь, где ее никто не знает и никто не ждет.

– Мы еще увидимся перед твоим отъездом? – спросила Николь, когда Габриэла вернулась в ее кабинет и устроилась на необъятном диване.

– Конечно, – не задумываясь, ответила Габриэла и спросила: – Ты бы не хотела провести несколько дней на море? Если, конечно, Дина не будет возражать против моего приезда.

– С удовольствием. – Николь помолчала, потом поинтересовалась: – Скажи мне, тот мужчина, который пригласил тебя на обед, – это серьезно?

Габриэла кивнула.

– Поэтому я и хочу уехать.

– Но это же безумие! – воскликнула Николь.

– Пожалуйста, не противоречь себе. Ты же только что утверждала, что только карьера может быть надежной опорой для женщин нашего возраста.

– Все это не имеет никакого значения, – возразила Николь, – если ты нашла человека, который по всем статьям подходит тебе.

– Он – американец, – объявила Габриэла.

– Прекрасно, – ответила Николь и с удовольствием потерла руки. – Что еще?

– Я влюбилась в него, хотя знаю всего десять дней.

– Вопрос не во времени. Можно влюбиться в течение десяти минут, а можно прожить и десять лет вместе и этого не случится.

– Тогда в чем же вопрос?

– Сначала разберись с ответами. – Николь засмеялась. – Не надо задавать себе слишком много вопросов. Вот что я хочу тебе сказать – это здорово, что он американец. С американцами жить гораздо легче. Я убедилась в этом с тех пор, как Жан-Марк нашел себе «источник молодости». – Она печально улыбнулась.

– У тебя все с ним кончено? – тихо спросила Габриэла.

– Жизнь продолжается, – ответила Николь решительно.

– Почему это произошло?

– Ему стукнуло шестьдесят, и тут он обвинил меня в том, что со мной больше не чувствует себя молодым. Оказалось, что я не обладаю волшебной силой, чтобы сохранить ему вечную молодость. – Она рассмеялась. – Наверное, я должна была пристукнуть его в пятьдесят девять, тогда бы ему точно никогда не исполнилось шестьдесят.

– Ты не хочешь пообедать с нами сегодня за компанию?

– Сожалею, – игриво ответила Николь. – У меня сегодня тоже rendez-vous.

– С американцем? – поддразнивая, спросила Габриэла.

– Только с американцем, – думая о чем-то своем, ответила Николь. – И знаешь, почему?

Габриэла отрицательно покачала головой.

– Потому что в нашем возрасте сюрпризы вредно отражаются на здоровье.

– Только не напоминай про цвет лица, – с улыбкой перебила ее Габриэла.

– И на цвете лица! Может, американцы не так остроумны и частенько наивны, пусть даже несколько неловки и занудны, они все-таки честны. Если американец не может тебя трахнуть, он не обвиняет в этом тебя. Если он тебя не хочет, это значит, что он не хочет никакую женщину вообще. Если разлюбил, то не ждет, пока все вокруг, кроме тебя, узнают об этом. С французом невозможно понять, кто он тебе – любовник или давно равнодушный человек. Француз, как мелочный скряга, оберегает свою внутреннюю сущность. Скрытность, внешнее равнодушие для француза – достоинство, которым он может хвалиться, как и изображением гильотины. Но только результат, к сожалению, моя дорогая, один и тот же. Открыто порывает с тобой мужчина или скрытно, голову теряем мы с тобой, а это очень больно.