Барбара Виктор - Мозаика судеб

Дина плотнее зажмурила глаза, как будто неяркий свет в палате мешал ей. Прошло несколько секунд, которые показались Габриэле вечностью. Она не смогла сдержать стон. Дина с трудом подняла веки, – казалось, она никак не могла сфокусировать взгляд на стоящей возле кровати матери.

– Привет, мама, – еле слышно сказала она.

Эти два слова дали Габриэле силы, чтобы заговорить с дочерью:

– Как ты себя чувствуешь, миленькая? Боюсь, что ты сейчас не в лучшей форме.

Дина кончиком языка облизнула губы:

– Они вырезали мне селезенку.

– Некоторые люди прекрасно без нее обходятся.

– Если бы папа был здесь, он наверняка сказал бы, не волнуйся, я куплю тебе другую. – Дина сморщилась от боли. – Папочка. – Она вдруг тихо зарыдала. – Папочка…

Габриэла нежно коснулась пальцем щек дочери – сначала одной, потом другой, стерла катившиеся слезинки.

– Все будет хорошо, ты скоро поправишься, – мягко сказала она.

Дина кивнула, ее глаза закрылись.

– Простите. – Кто-то тронул Габриэлу за плечо. Она обернулась, сзади стояла медсестра. – Пять минут истекли.

– Не обращай внимания, – неожиданно прошептала Дина.

Когда Габриэла наклонилась, чтобы поцеловать ее, Дина неожиданно открыла глаза и кивнула, то ли разрешая, то ли отстраняя от себя. Габриэла почувствовала, что в душе девочки после этой жуткой беды что-то изменилось и она, мать, теперь не неприятный посетитель, не незваный гость, а родной человек, – может, еще и не совсем близкий, но уже не чужой.

Выйдя в коридор, она почувствовала неимоверное облегчение. Вспоминала каждое слово, сказанное дочерью, свое легкое прикосновение к Дине, чтобы не причинить ей боль, и этот ее кивок. Это давало Габриэле надежду на согласие между ними.

Пепельницы были переполнены окурками, крышки мусорных ведер сброшены, обрывки бумаги, раздавленные банки из-под соков и газированной воды валялись на полу рядом со скомканными обертками от гамбургеров. Зловоние стояло невыносимое. Тихо постанывал молоденький парнишка, вытянувшийся на единственной в приемном покое тахте.

Габриэла, не в силах больше переносить больничного запаха, подошла к окну, попыталась его открыть, но это ей не удалось.

Особый больничный смрад преследовал ее не только в палате, но и в коридоре. Она постояла у окна, потом вернулась в холл, пересекла его и подошла к двери, за которой начиналось реанимационное отделение. Она бесцельно ходила по больничным коридорам, и неожиданные воспоминания о тех событиях двадцатишестилетней давности нахлынули на нее.

Виноват в этом был резкий больничный запах.

В тот день, кажется, это был четверг, когда с Одри случился удар в холле ее дома во Фрипорте, Габриэла находилась в школе для девочек, посвященной Искуплению Божьей Матери. Учительница, сестра Мириам, при виде матери-настоятельницы, тяжелой походкой входящей в класс, попыталась встать и поднять всех учениц, но директриса школы жестом разрешила девочкам остаться на местах. Рукой, в которой был зажат массивный крест на толстой золотой цепи, она осенила их, обвела учениц взглядом и обратилась к Габриэле:

– Пойдем со мной, дорогая.

Скромно потупив глаза, не говоря ни слова, Габриэла встала и последовала за дородной, грузно ступающей монахиней в черной шелковой рясе.

В коридоре мать-настоятельница обратилась к девочке:

– Габриэла, боюсь, у меня для тебя плохие новости, но я надеюсь, что вера в милосердие отца нашего Иисуса Христа поможет тебе. В ней ты найдешь силу, чтобы укрепить свой дух.

Она перекрестила перепуганную до смерти девочку – Габриэла стояла затаив дыхание. Лицо настоятельницы приняло скорбное выражение, и сочувственным тоном она продолжила:

– Это касается твоей матери. Боюсь, она серьезно заболела…

«Серьезно заболела!» Слишком мягко сказано… Мать ее тогда была при смерти – удар настиг ее в час пятнадцать пополудни, когда она занималась чисткой зимней одежды, хранившейся в стенном шкафу. К счастью, ей хватило сил добраться до входной двери и распахнуть ее прежде, чем она окончательно потеряла сознание. Очевидно, она успела сообразить, что соседи, заметив лежащую на пороге женщину, поднимут тревогу. Так и случилось – ее обнаружил почтальон и позвонил в полицейский участок. Горький юмор заключался в том, что он как раз нес два письма, адресованные Одри. Первое – из букмекерской конторы, на конверте большими красными буквами было напечатано: «Это ваш счастливый день, Одри Карлуччи». Второе – от гинеколога, который сообщал результаты последних анализов.