Э.В. Каннингем - Сильвия

Особое достоинство отличает людей, уже несколько поколений живущих в каком-нибудь престижном районе, ну, допустим, на Бикон-стрит, если это Бостон, или на нью-йоркской Парк-авеню, или неподалеку от гавани в Чарлстоне, примерно, в десятке-другом мест, у которых такая репутация. У нас в Калифорнии таких престижных районов в общем-то нет. Но чтобы обосноваться в Колдуотер-Кэньон, Сильвии потребовалось почти четверть века, а я весь ее путь сюда проследил за несколько недель, и оба мы в своей жизни следовали тому, что я бы назвал спрятанными подальше для консервации мечтами. Когда куница или волк попадают в западню, они отгрызают себе лапу. У Сильвии шрам этот не разглядел бы никто. Вот этот коттедж — просто свидетельство, что она своего достигла, и розарий тоже, и эта ее особая манера себя держать с собеседником, и кажущаяся уверенность — такое с налета никак не дается. А ведь я знал, что она тоже откусила, если не лапу, то несколько пальцев на ней, оторвала от себя с мясом, отгрызла, но нигде ни рубчика было не разглядеть в то солнечное утро.

Притворщица она была настолько искусная и расчетливая, что чуть ли не в первый раз с тех пор, как кончилось мое детство, у меня готовы были навернуться в глазах слезы, но ведь это было только мое особое к ней чувство, и как его выразишь словами. У каждого из нас собственное понятие о том, что такое любовь, собственные представления, что может связывать мужчину с женщиной, а что разделять.

Хотя на самом-то деле не было тут никакого притворства, да она на такую роль и не годилась. Просто это дом Сильвии, и в общем-то тот самый, о каком она думала с той самой минуты, как вошла в квартиру Ирмы Олански и поняла: не все обитают в грязных берлогах, как дикие звери. Стены и тут были белые, без всякого рисунка, а окна широкие, большие, и все дышало свежестью, все залито утренним солнцем. Кружевные занавески — в одной комнате белые, в другой бледно-желтые. Никакой поддельной старины, высмотренных в антикварных лавках предметов, которые понадобились бы лишь с целью подчеркнуть, как все прочее соответствует новейшей моде, никаких пожелтевших снимков в рамочках или потрескавшихся от времени картин. Та легенда, которую она так искусно сплела для Фредерика Саммерса, не имела ни единого вещественного подтверждения в обстановке ее виллы, словно бы ей были непереносимы зримые напоминания, что пришлось о себе что-то выдумывать. Обстановка вся либо местной, калифорнийской работы, либо в мексиканском деревенском стиле, а кое-что она, видимо, приобрела в Европе, в Бретани. Полы кафельные, только в ее кабинете положен паркет — широкие клетки чуть бледнее натурального цвета распиленной сосны, а стены в кабинете заставлены книжными полками из того же материала.

Книги, очевидно, собирались много лет, и многие из них часто перечитывались — ясно по состоянию корешков. Тут стоял еще широкий письменный стол, рабочее кресло, два уютных кожаных кресла у торшера, а раздвижная стеклянная дверь вела в сад. В других комнатах по стенам висели картины современных художников, которые покупают в Кармеле и Ла Джолла, чаще всего — просто несколько линий, небанальная комбинация оттенков, доносящая некий сегодняшний ритм, и только, так что все зависело от цвета и от чувства движения.

Света тут везде целый океан, краски очень яркие. Как и все, касавшееся Сильвии, дом ее позволял почувствовать, кто она в действительности такая, если проникнуть за выстроенные ею легенды. Ей слишком много пришлось о себе выдумывать, рассказывать слишком много фиктивных историй, и она хотела, чтобы хоть ее жилище свидетельствовало: прятать, скрывать ей нечего.

Розарий занимал пол-акра от заднего крыльца до обрыва, за которым начинался каньон, и шел тремя ярусами, отделенными один от другого кирпичным заборчиком; была и лесенка, терявшаяся среди этих клумб, кустов, шпалер, аккуратно выстроенных аллеек, — всего, похвалилась она, тут больше восьмисот образцов. Ссохшийся старичок-мексиканец, ведавший всем этим хозяйством, копался с саженцами, пока она меня водила по своему саду. Видимо, он только что закончил поливку, потому что все тут сверкало на солнце, а от запаха роз, невероятно густого, просто начинала кружиться голова. С Сильвией он говорил по-испански, и она отвечала легко, непринужденно, как-то весело. Испанский я более или менее знаю, сразу почувствовал, что она владеет им совершенно свободно, но мне удавалось уловить лишь общий смысл их беседы — вон те два куста он пересадит, как было решено, но срезать розы лучше с других кустов, постарше. Сильвия сказала, что сделает это сама, а он пусть приготовит корзину и увлажненный мох.