Дара. Анонимный викторианский роман

Когда он закончил сосать вторую грудь, я уложила его в постель, проводила эту женщину до дверей, протянула ей два доллара и сказала, что нам больше не понадобятся ее услуги. Она попыталась было что-то возражать, но я не стала слушать, вытолкала ее за дверь и защелкнула замок.

Сразу после ее ухода я отправилась навестить миссис Минни Саммерс — вторую женщину, адрес которой мне дал Владимир и которая только что перестала кормить грудью своего малыша. Довольно долго мне пришлось бродить по улицам и расспрашивать прохожих, прежде чем я нашла дом, где она живет. Зайдя к ней, я сразу объяснила, в чем состоит моя просьба. Я сказала, что одному человеку, больному легочной недостаточностью, требуется женское молоко.

Это была совсем молодая женщина лет двадцати с розовыми щечками и свежим цветом лица. Мои слова были для нее полной неожиданностью, и при мысли о том, чтобы стать кормилицей для взрослого мужчины, она совершенно растерялась.

— Не знаю, что и ответить, — сказала она, — ну прямо не знаю… Вы бы поговорили с моим мужем.

Когда я вошла, ее муж сидел за столом и заканчивал ужинать. Я села напротив него и, стараясь вложить в свои слова как можно больше чувства, принялась упрашивать его разрешить своей жене спасти доброго доктора от смертельного недуга. Я с такой страстью взывала к их христианскому милосердию, что, когда я закончила говорить, они оба готовы были расплакаться.

В конце концов, мы договорились, что они спокойно обдумают мою просьбу, и если они решат, что должны помочь доктору в его беде, то на следующий день в девять часов утра Минни придет в клинику. В дверях я сказала Минни, что, если она поможет Лайонелу своим молоком, ее жертва будет хорошо вознаграждена — она будет получать по два доллара за посещение, что составит четырнадцать долларов в неделю. Весьма привлекательная сумма для людей их достатка.

На следующее утро, ровно в девять часов Минни постучалась в двери института. Я пришла еще раньше, чтобы помочь Лайонелу одеться и побриться. После утреннего бритья и умывания он стал выглядеть лучше, но на щеках его продолжал играть лихорадочный румянец, создававший ложное впечатление здорового цвета лица.

Когда дело дошло до того, чтобы подставить Лайонелу свою грудь, Минни залилась краской стыда. Она никак не могла преодолеть смущение. Чтобы пощадить ее скромность, я обернула ее в скатерть и завязала ткань на шее, как большую салфетку. Когда она расстегнула под скатертью блузку, я сказала ей, чтобы она выставила одну грудь наружу, а Лайонелу — чтобы он взял в рот сосок и пил молоко, которое ему было так необходимо, чтобы справиться с болезнью.

Поначалу он никак не мог приспособиться, и молоко не текло, но Минни с терпеливым и заботливым выражением лица одной рукой придержала голову, а я другой стала легонько надавливать на грудь. Постепенно все наладилось. С тех пор никаких проблем больше не возникало, и мы все трое успели очень подружиться за время ее визитов в клинику.

Что касается здоровья Лайонела, то здесь все менялось каждую неделю и никогда нельзя было с определенностью знать, как на самом деле обстоят дела. Временами казалось, что он совсем оправился, тогда он снова выходил к пациентам, беседовал с ними, как обычно, покоряя их своим мягким и внимательным обхождением. А потом без всякого предупреждения болезнь вновь наваливалась на него всей своей тяжестью, он ослабевал и не мог подняться с постели.

Можно было не сомневаться, что молоко, которое он получал от Минни, было весьма питательно, и давало ему силы, но я далеко не была уверена, что оно способствует его исцелению от туберкулеза. Я утешала себя тем, что «время покажет», но мой страх за его жизнь становился от этого только сильнее.

Лайонел мог быть очень добр и щедр в своем великодушии, когда бывал в подходящем настроении. Однажды утром в начале февраля его срочно вызвали в порт, чтобы оказать помощь какому-то мужчине, который упал с причала и сломал ногу. Мне крайне не хотелось отпускать его, потому что день обещал быть холодным, ветреным и промозглым, а у Лайонела как раз появился тот жесткий, сухой кашель, который обычно бывал предвестием жестокого приступа болезни, надолго отправлявшего его в постель. Но его было не остановить. Наскоро собрав бинты и лекарства, которые могли пригодиться, я поспешила за ним, догнав его уже на улице.

Когда мы появились на месте происшествия, несколько мужчин уже заканчивали сооружать импровизированные носилки. Лайонел быстро осмотрел место перелома и велел мне распороть брючину на поврежденной ноге от лодыжки до колена, а затем сходить в ближайшую лавочку и купить там два десятка яиц. Потом он достал из кармана флягу с виски и, прежде, чем начать вправлять кость и соединять сломанные куски, щедрой рукой влил в рот раненого несколько добрых глотков обжигающего зелья. Немного подождав, Лайонел вправил кость и туго стянул сломанную ногу тремя длинными льняными полосами, каждую из которых он предварительно обильно смазал яичным белком, заранее перемешанным с мукой. Прошло совсем немного времени, и пропитанная яйцом ткань подсохла и стала твердой, как дерево. Пока повязка не затвердела, он успел побеседовать со своим нежданным пациентом. Узнав, что у того семь человек детей и он беден, как церковная мышь, Лайонел сказал, что не возьмет с него денег за вызов, и, прежде чем раненый успел его поблагодарить, развернулся и пошел обратно к себе в клинику. Но не успел он отойти от причала, как с неба струями полился настоящий ливень, так что до института мы оба добрались промокшими до нитки.