Дара. Анонимный викторианский роман

Он закончил свою исповедь и продолжал сидеть, погруженный в глубокое уныние, молча и боясь поднять на меня глаза, чтобы не увидеть на моем лице презрения, которое я, как ему казалось, должна была к нему испытывать. Он беспокоился совершенно напрасно, потому что его рассказ пробудил во мне лишь живое сострадание к его несчастью.

Отвращение Лайонела к виду интимных частей женского тела не обидело меня и не вызвало во мне негодования. Я слишком хорошо помнила, как сама испытывала подобные чувства, когда на моем лобке стали появляться первые волоски, хотя, конечно, у меня они не переросли в такое полное неприятие. Со временем мне даже стало нравиться поглаживать эту курчавую поросль — это было похоже на то, как если бы я гладила пушистого котенка. Потом, обсуждая эти ощущения с другими девочками, я узнала, что многие из них тоже между собой называли эту часть тела «киской». Часто я не могла заснуть по ночам от обуревавших меня томительных и сладких предчувствий и скрашивала для себя эти бессонные часы, поглаживая свою отзывчивую «киску» и замирая от наслаждения, когда смоченный слюной палец осторожно ласкал ее нежные извивы.

Я всегда нуждалась в том, чтобы дарить кому-то свою нежность и душевное тепло, а мы с Лайонелом очень сблизились за последние несколько месяцев. Хотя природа его предубеждения не была для меня вполне понятна, я хорошо видела, как сильны его желания и как он страдает от своего комплекса. Сердце мое разрывалось от сострадания, и, повинуясь мгновенному побуждению, я взяла Лайонела за руку и повела его в небольшой дворик на задворках клиники. Он послушно следовал за мной, словно маленький мальчик, которого собираются подвергнуть заслуженному наказанию за какую-то провинность.

Понимая, что, для того, чтобы осуществить свое намерение, нужно первым делом преодолеть неизбежное для нас обоих смущение, я не стала терять времени на объяснения и, повернувшись к нему, обняла его левой рукой за талию, а правой стала быстро расстегивать на нем брюки. Когда я взяла его член в руки, это был просто теплый и мягкий кусочек безвольной плоти. Но мои нежные прикосновения скоро оживили его. Он напрягся и стал нетерпеливо подрагивать у меня в руках. Я крепко обхватила пальцами у основания и принялась «доить» его, пока наружу не вырвалась струя горячего семени, оросившего крупными белыми каплями прохладную и темную почву. Лайонел вдруг весь как-то обмяк и испустил долгий вздох облегчения. Он стоял, подняв голову, глядя в звездное небо и тихо, бережно обняв меня за плечи. Я нежно заправила его орган обратно в брюки и застегнула ему ширинку.

Обхватив его, я несколько раз ласково поцеловала его в открытую шею, шепча ему на ухо: «Вот так, вот так, Лайонел… Мне хочется, чтобы ты был счастливым… Это просто дружеская услуга… Не стоит и думать об этом… И не нужно тебе больше ходить к проституткам… Во всяком случае — пока я с тобой».

Когда мы подошли к дверям его кабинета, я снова обратилась к нему.

— И когда мы с тобой войдем в светлую комнату, прошу тебя, посмотри мне в глаза прямо и спокойно — и радостно мне улыбнись. Это единственная благодарность, которая мне будет приятна.

Эта наша маленькая тайна еще больше сблизила нас в последовавшие месяцы. Тем временем, по мере того как морозы становились все сильнее и зимняя стужа начинала пробирать до костей, количество пациентов нашей клиники продолжало уменьшаться. Лайонел стал как-то подозрительно кашлять. Потом выпал снег, и каждый посетитель, входивший в клинику, едва открыв дверь, впускал за собой порывы пронизывающего ветра, наполнявшие здание холодным и влажным дыханием зимы. Кашель Лайонела стал еще более угрожающим. Незадолго до Рождества ему пришлось перейти на постельный режим, так мучил его постоянный лихорадочный жар и сухой кашель. Однажды утром я нашла у него под подушкой платок, испачканный каплями крови. Он худел прямо на глазах. Кожа на его лице стала как будто полупрозрачной, во взгляде появился лихорадочный блеск. Наконец я не выдержала и в тревоге спросила его, что за болезнь его одолевает.

— Это легочная недостаточность, — слабым голосом ответил он. — Предрасположенность к ней у меня в крови. Эта болезнь убила мою тетю и бабушку.

— Ее можно как-то вылечить? — спросила я.

— Когда человек уже начинает кашлять кровью, надежды немного. Впрочем… случалось, что женское молоко приносило облегчение при туберкулезе.

Его ответ застал меня несколько врасплох.