Кристина Арноти - Отличный парень

Ее одолевает зевота.

— Любой не сдержался бы от грубых слов, если бы послушал их разговоры. Знаете, о чем мечтает мой отец? Нет. О военной диктатуре. Полковники. Богослужения и казни. Ярый католик, он допускает смертную казнь, если речь идет о политическом преступлении. Он ненавидит коммунистов и боится их до такой степени, что охотно уничтожил бы всех до единого в качестве упреждающего удара. Под предлогом защиты веры, церкви, семьи и так далее.

— Возможно, вы преувеличиваете, — отвечает Стив. — Французы — не фашисты. А вы описываете испанца правого толка времен Гражданской войны в Испании.

— Вам не понять меня, — не открывая глаз, произносит Анук. — Никогда. В самом деле, это трудно понять. Некоторые французы такие же ретрограды и реакционеры, какими были в прошлом испанцы.

Стив нажимает на газ.

— Левая военная диктатура кажется вам предпочтительнее? — спрашивает Стив, заметно нервничая. — Победа коммунизма? Вы полагаете, что тогда не будет ни тюрем, ни высшей меры наказания, ни фанатизма?

Анук зевает.

— Простите, — говорит она. — Я знаю, что наступила вам на больную мозоль. Американцы боятся коммунизма как огня.

Стив волнуется еще больше.

— Хотелось бы знать, почему вы хотите жить в рабстве?

— Не надо злиться, — просит Анук. — Мы скоро приедем и расстанемся навсегда… Вы никогда не поймете, в чем состоит разница между французским коммунизмом и системой, установившейся в странах Восточной Европы; французские коммунисты уважают человеческую личность…

— Какая дура! — восклицает он. — Какая дура!

— Я не обижаюсь на вас, — говорит Анук. — Американец не смог бы выразиться по-другому. Существует еще социализм в широком смысле слова как антикапиталистическая система, которая отменит несправедливость и установит равное распределение материальных благ в обществе…

— Теперь я понимаю, что пережил ваш отец, — говорит Стив. — С такой дочерью есть от чего прийти в отчаяние…

— Вы такой же ограниченный человек, как он… — отвечает задетая за живое Анук.

— Я никогда не мечтал о военной диктатуре! — восклицает Стив.

— Ах, — с радостью подхватывает она, — вам все же что-то не нравится в политике…

— Мы живем в свободной стране, — говорит американец. — В полностью свободной стране.

— Одна из форм тоталитаризма, — парирует Анук.

— Что?

— Тоталитарная свобода. Вы настолько свободны, что не можете вечером спокойно пройтись по улице. Ваши убийцы тоже располагают полной свободой. Вы разрезали свободу на части, как пирог, чтобы каждый получил свой кусок.

Пауза.

— Стив, — говорит она. — Мне было так хорошо в ваших объятиях… И все же вы настоящий реакционер. Увы…

— А вы, — произносит Стив, — опасный элемент. Избалованный ребенок, вы исповедуете коммунизм на деньги, которые получили или получите в будущем… К счастью, такие свихнувшиеся на политике женщины, как вы, встречаются нечасто…

— Ну вот мы и квиты, — говорит Анук. — Взаимное презрение. Хорошо, что мы уже подъезжаем.

Она продолжает скорее для себя, чем для него:

— Если бы вы с детства выслушивали бесконечные нападки на коммунистов, социалистов, радикалов, масонов, оккультные силы, готовые всем скопом изгадить любимую Францию, вас тоже тошнило бы от реакционеров. Они настроили бы вас против себя. Однако я вижу, что бесполезно объяснять вам, как нелегко жить с таким настроем.

Машина подъезжает к подъезду отеля, возвышавшегося над другими зданиями, словно океанский корабль в порту.

— Вы могли бы на секунду подняться со мной в номер? Было бы лучше попрощаться наверху. Если вернулся мой муж, я представлю вас и скажу, что целый день провела вместе с вами.

Они стоят у входа в гостиницу.

— Несчастный человек, — говорит Стив.

Он бледен. Возможно, что из-за освещения в подъезде гостиницы.

Он припарковывает машину неподалеку от входа, затем выходит и громко хлопает дверцей.

Они идут через холл; Анук спешит к регистратуре; она не удивилась бы, если бы ключ не оказался на месте. На часах уже без четверти восемь.

Стив ждет ее у лифта. Женщину с африканской прической сменила красивая чернокожая девушка с недобрым взглядом.

— Ключ был на месте, — говорит Анук.

Молодые люди поднимаются вверх на лифте. Они молчат, словно устали друг от друга. «Я проявляю излишнюю вежливость, — думает Анук, — надо было внизу сказать ему “прощай”. Он — хам. Такой же, как и его приятель Фред».

Они идут по длинному скудно освещенному коридору.