Лада Лузина - Я - ведьма!

— Ты, по сути, и не живешь… — продолжала распекать она ее, не обращая внимания на недоуменные взгляды покупателей в магазине.

Они удивленно косились в сторону девушек. Одну — яркую и зычную, в экстравагантной одежде, очень похожую на известную певицу Наталью Могилеву. Вторую — угасшую и потертую, будто линялая черная кошка, в безликом пальто и стоптанных ботинках.

«Интересно, — подумала молодая кассирша, с любопытством вслушиваясь в непонятный разговор и тщетно пытаясь уловить суть их ссоры, — неужели Могилева сама ходит по магазинам? И кто эта, вторая, которую она так чихвостит? Прислуга? Или, может, любовница? Уж больно она невзрачная. Вот только глаза… Глаза-то у нее совершенно желтые!»

— Сидишь безвылазно дома в своем придуманном мире… — солировала Наташа.

С мгновенной реакцией зверя, инстинктивно набрасывающегося на подвернувшуюся дичь, она вцепилась в промах Иванны, являющийся неоспоримым свидетельством ее правоты. И отстраненное, унылое безмолвие подруги разжигало ее гнев еще больше.

— Кончится тем, что ты просто сойдешь с ума! Ну как можно забыть про деньги? Ты же берешь деньги со своих клиентов…

«Клиенты…» — подцепила последнее слово Иванна. Вот в чем дело. Как ни велика вера одного человека, под напором других он может усомниться в своей правоте…

Но, за исключением Наташи, все, кто приходил к ней в дом, подтверждали ее истину. Несмотря на расхожее начало «Я, конечно, не верю в колдовство…», каждый из них шел к ведьме. Каждый, кто, переминаясь с ноги на ногу, стоял на пороге квартиры № 33, уже ощущал на своем затылке таинственное дыхание ирреального — мира приведений и проклятий, пророчеств и приворотов, сглазов и оберегов. И не важно, приходил ли он к ней, страшась этого знания, или затем, чтобы подтвердить свою веру в чародейственное и чудесное. Главное — с каждым визитом в колдовском королевстве Карамазовой становилось все больше подданных. И против них лишь один бунтарь — Наташа.

Возможно, несмотря на раздражение и дискомфорт от ее вечных упреков, ее жадного желания жить, ее твердолобого неверия в магию, она так прочно поселилась в сердце колдуньи именно потому, что была ее единственной связкой с тем миром, в который сама Иванна уже почти перестала верить.

«Забавно, — подумала ведьма. — Наташа для меня то же, что для материалиста — привидение. Ты не хочешь его признавать. А оно, заявляясь вновь и вновь, упрямо противоречит твоим представлениям о жизни».

Иванна невольно улыбнулась. Наташа осеклась на середине обличающей тирады и неуверенно растянула губы ей в ответ. Гримаска получилась чудная: верхняя половина лица возмущенная, жесткая, с насупленным гневом лбом, нижняя — размякшая и сомневающаяся: «Не перегнула ли я палку? Не обидела ли ее?»

— Проблем нет, — пошла на попятную певица. — Я тебе одолжу сколько надо…

Она сконфуженно отвернулась (задний ход и в жизни, и за рулем всегда давался ей нелегко) и, уткнувшись в лоток с глянцевыми изданиями, бросила в тележку новый «Женский журнал».

— Но ты ведь понимаешь, что я права? Если бы я не вытащила тебя сегодня в супермаркет, ты бы так и не осознала всю глубину своей проблемы!

Утром певица заявилась, как обычно, без звонка, исполненная благородных намерений и жажды немедленных свершений.

Киев цвел белой вишнево-абрикосовой весной, воздух был прозрачным, пьяным и веселым. Проснувшись, Наташа вышла на балкон, ступая босыми ногами по разогретому солнцем бетону, и вдохнула полной грудью вечное и невероятное чудо мая. Ей казалось, что каждый беленький цветочек, каждая травинка, каждый лучик пронизывает ее силой молодой возрождающейся жизни.

Зайдя на кухню, она включила телевизор.

пел с экрана ее телевизионный фантом, рассекая среди тюльпанов.

И Наташа довольно засмеялась: Могилева-экранная отражала бравурные чувства Могилевой-материальной столь точно, словно последняя стояла не у телевизора, а у волшебного говорящего зеркала.

«Волшебное…»

Безобидное слово сморщилось и почернело, как подожженный лист бумаги. Наташа вспомнила Карамазову. И ей стало жалко ее так, что защемило сердце.

Бедненькая, сидит сейчас одна в своей черной комнате, запертая от мира, как отшельник. Неужели она не понимает, что сама обделяет себя всем: радостью, солнцем, любовью, людьми? И мужчины у нее нет, и телевизор она не смотрит, и косметику не покупает… Нормально это для женщины?