Лада Лузина - Я - ведьма!

— Боль…

— Нет, любовь! Способность любить! Ты украла у нее душу!

— Я подарила ей жизнь. Как, по-твоему, что важнее?

— Не знаю, — смутилась Могилева.

— Никто не знает… — вздохнула Карамазова. — Все смешано, перепутано, словно слова в этом пророчестве. В каждом событии таится десяток смыслов. Где добро, где зло? Кувырок, и они превращаются друг в друга, как оборотни. Но я должна решать каждый день, никогда не понимая, права я или виновата. Еще ни разу я не была уверена в этом до конца. И, скорее всего, никогда не буду…

— Подожди! — вспыхнула звезда. — А мне ты сказала что?

— Правду.

— Правду?! Так я и повери…

Недоговорив, Наташа мячом вскочила с места и, пытаясь лихорадочно наверстать время короткой — насколько короткой?! — жизни с Олегом, правой рукой требовательно набрала номер на крошечном мобильном, в то время как ее левая кисть уже выуживала из сумки деньги для оплаты, ноги искали сброшенные под кресло босоножки, а попа, подрагивая от нетерпения, рвалась бежать к двери и дальше, дальше, дальше — к тысяче целей, свершений, задач…

— Олежка?! — страстно вскрикнула певица, прижимая ухо к трубке. — Милый, родной, любимый! Ты уже в Киеве? Бросай чемоданы и в ЗАГС. Срочно! Бегом! Пулей! Рысью! Сегодня мы подаем заявление… Сегодня! Вдруг ты завтра умрешь?! Или я!!!

Она бросилась к дверям, оставив купюры на столе, сотрясая на ходу растопыренными пальцами на прощанье…

Карамазова, зажмурившись, выбросила «карту дня».

«Иерофант» — брак, союз, соединение.

— Вот так банальщина, — обиделась ведьма. — История таки закончилась свадьбой.

Ну можно ли представить, чтобы, выходя из дому, вы забыли…

Нет, не ключи, не мобильный, не губную помаду!

…забыли, что в этом мире существуют деньги.

Стоя посреди супермаркета с полной тележкой продуктов, ведьма чувствовала даже не злость, не раздражение, не возмущение по поводу себя, непутевой, — только глобальное удивление:

«Надо же до чего я дошла!..»

Как быстро она утратила связь с реальностью, закутавшись, словно в пуховое одеяло, в свой собственный колдовской мир. По сути, у нее почти не осталось естественных человеческих потребностей. Сопричастность с повседневной жизнью людей ограничивалась недолгими прогулками с Рэттом: первая — в час дня, вторая — в час ночи (ньюфаундленд давно уже перенял богемный нрав хозяйки, не способной разлепить веки раньше одиннадцати утра). И петля променада охватывала лишь ближайшую, расположенную прямо за домом рощу, малолюдную днем и безлюдную, как лес, в темноте. Но и те немногие встреченные ею — мамочки с колясками и малолетними карапузами, старушки, угнездившиеся сорочьей семьей на лавке у подъезда, влюбленные парочки и бомжи, почивающие на скамейках, — не фиксировались в ее памяти, их абрисы, поступки, обрывки фраз рассеивались так же быстро, как выветриваются по утрам из сознания других — нормальных людей — смутные образы из сна.

И вот сейчас она стояла в двух шагах от кассы — дура, напрочь позабывшая главный человеческий закон: за все в жизни нужно платить, причем желательно в конвертируемой валюте.

Ну разве не смешно?

Ведь, выходя из квартиры, она скользнула вопрошающим взглядом по столику в коридоре, где лежал кошелек, и сочла его столь же бесполезным предметом, как зонтик, рожок для обуви и зимние перчатки.

Выходит, права Наташа…

— Ну, чего замерла? Становись в очередь! — раздался требовательный голос Натальи Могилевой.

— Ты знаешь… я забыла про деньги.

— Забыла деньги?

— Забыла, что деньги нужны.

— Дожилась, — коротко резюмировала Могилева и победоносно добавила: — О чем я тебе говорила? Так жить нельзя!

Да, Наташа, ее подруга, была единственным человеком, самим фактом своего бурнокипящего существования неопровержимо доказывавшая ей: есть реальная жизнь — модные магазины и концерты, лето и весна, городские праздники и лотки с мороженым, троллейбусы и телевидение, свадьбы, скандалы, дети…

А еще Наташа напрочь отказывалась признавать, что существует другая жизнь — жизнь Иванны Карамазовой.

Жизнь, способная затмить настоящую!