Пол Райзин - Водка + мартини

Миссис Уайт сообщает, что ее сын недавно поменял работу — работу?! — и должен быть сейчас в своем офисе — офисе?!. Я звоню, набирая смутно знакомый лондонский номер, который она любезно дала мне, и, к своему великому изумлению, слышу, как жизнерадостный голос на другом конце провода отзывается: «Добрый день, Би-би-си».

Если бы еще в те далекие времена меня спросили, на какой профессии в конце концов остановится Дэйв Уайт, я скорее всего сказал бы, что он станет каким-нибудь государственным служащим. Возможно, воспитателем детского сада. Мне бы и в голову не пришло, что Дэйв будет работать на телевидении. Поэтому я вхожу в его офис в большом белом здании Би-би-си с чувством, очень близким к изумлению.

Он немного постарел, немного располнел, но узнать его можно сразу. И когда он поднимает на меня глаза, отрываясь от спортивного раздела «Дейли миррор», и рычит «Черт побери, кого я вижу!», я с удовлетворением убеждаюсь в том, что у него действительно очень большие зубы. Соломенные волосы, которые он когда-то сам подстригал себе кухонными ножницами, теперь уложены так, будто передо мной совсем другой человек. И одевается он тоже, я бы сказал, не в секонд-хэнде, хотя, в общем, как обычный мужик из Би-би-си (на экране не появляется, и должность не так чтобы очень), то есть с точки зрения моды, грубо говоря, мало чем отличается от безработного.

По телефону Дэйв рассказал мне, как он попал на Би-би-си. Еще в Бирмингеме, лет десять тому назад, как-то подгреб в филиал этой компании, кому-то там показался, они посчитали, что он вполне сможет принести пользу, и с тех пор ни разу не попросили его покинуть помещение. Он тихо-мирно продолжал трудиться в отделе хроники центральных графств — «Это тебе не ракетная промышленность, верно я говорю, а, Майкл?» — пока в прошлом месяце как-то после обеда не настрочил заявление на должность редактора новой и очень содержательной программы о футболе и футбольных болельщиках «Командный дух», посвященной таким проблемам, как честь, верность и доверие. Дэйв был совершенно потрясен, когда узнал, что его взяли, даже сказали, что остальные кандидаты ему и в подметки не годятся. Ровно две недели назад, в лучших традициях Би-би-си, кто-то там наверху решил, что вообще-то им не нужен никакой футбол с его болельщиками, а давайте-ка, мол, лучше сделаем программу «про их сраное отношение к проблемам сраной смерти и сраного процесса умирания», как он сам выразился.

В своем новом офисе Дэйв сидит всего одну неделю. У него тут есть стол, календарь, компьютер и телевизор.

— Так что, если хочешь, приходи ко мне и выпускай это чертово шоу про смерть, я только скажу «добро пожаловать», — добродушно говорит он.

— И как ты себе представляешь это шоу?

— И сам не знаю. Что-нибудь попроще. Я так думаю, нас вполне устроит группа каких-нибудь говорливых мудаков, пускай сидят себе за столом и чешут языками. Да и вообще, это не важно. Пойдет она так поздно, что никто и смотреть-то не будет.

Я мысленно возвращаюсь в прошлое, в восьмидесятые. Мы сидим в комнате в Корлтон-кам-Харди. Время послеобеденное. Дэйв и его безумный приятель-валлиец Дилан забивают косячки. Дилан, в чем мать родила, прижимает коленями к животу обложку какой-то пластинки, пальцы работают как бешеные: он крошит зелье, сворачивает косяк, лижет, склеивает, странный то ли гогот, то ли клекот доносится из-под завесы волос, скрывающей его лицо. Он действует, как всегда, неистово. Дэйв занят тем же. Но в его движениях сквозит какая-то лень. Не заимствованная, не нарочитая, а настоящая — лень как проявление духа. А потом все идет как надо: сигаретки пылают как фонари, потрескивая и разбрасывая искры, когда в огне лопается семечко. Дилан что-то лепечет и смеется, и время от времени исчезает в облаке собственного марихуанового дыма; Дэйв, вжимаясь все глубже в полуразвалившееся кресло, выставил длинные ноги, закинув одну на другую. Находящиеся на улице машины, пешеходы и Корлтонская библиотека подтверждают, что в 1984 году Манчестер живет по своему обычному расписанию. Здесь же время остановилось.

— А что твой дружок Дилан, что с ним случилось? — спрашиваю я Дэйва Уайта.

— Дилан? — Дэйв улыбается. — Он теперь работает водопроводчиком. Женился, очень счастлив. У него с Франсез двое прелестных детей, я был шафером на их свадьбе.

— Водопроводчиком? Но ведь он же был философ, он торчал от философии! Я помню, он ни о чем не думал, кроме всяких там проблем человеческого существования, вечно спорил с пеной у рта и все такое.