Пол Райзин - Водка + мартини

— Да, правильно, — говорит она. Маус, видимо, кладет трубку, потому что она смотрит на меня совершенно потрясенная. Будто Великий Волшебник — это я. — Ничего себе… черт побери, как он узнал?

— Разве он не Волшебник? Причем Великий Волшебник.

— Да кто он, черт бы тебя побрал, такой?

Я очень доволен. Впервые она не догадалась, как я это делаю.

Мы продолжаем сидеть на диване. Она все еще держит в руке девятку крестей, мы смотрим друг на друга сквозь алкогольный и наркотический дурман, впрочем, как и весь остальной Западный Лондон.

Но она больше не богиня. Она теперь всего лишь женщина. И сейчас я назову все причины этой метаморфозы.

1. Она думала, что роман «Лолита» про какого-то грязного старикашку.

2. Играя в теннис, она подает так, будто садится при этом на горшок.

3. Она не заметила, что я не выкурил ни одной сигареты за весь вечер.

4. Несколько минут назад она была похожа на сумасшедшую.

5. У нее в холодильнике стоит открытая банка «Вискас» для кошки (если мне не изменяет память, с мясом кролика и сардинами).

6. Ей нравится Дэвид Уайт.

7. Она спала с Ником.

8. Она покупает в супермаркете дешевую водку (это вызывает особое негодование).

9. Она не сразу заметила мою новую прическу и очки.

10. Она не раскусила, кто такой Великий Волшебник.

11. Голос у нее, когда она протянула косяк и сказала «Прикури, ладно?», был какой-то ломкий.

12. Слезы не считаются, потому что все женщины, которых я знал в жизни, — и половина мужчин — во время этого дела в определенный момент хнычут, а то и просто рыдают.

— Ну что, выкурим этот косячок, как считаешь? — спрашивает она. Теперь уже голос у нее мягкий. А глазищи просто как блюдечки.

— Я думаю, это наш долг, — говорю я. — Иначе потом пожалеем. — И вдруг ее губы прижимаются к моим, и пахнут они молодостью, здоровьем и табаком — в моей книге без этого сочетания, похоже, никак не обойтись. Я чувствую, как сердечко ее колотится в грудной клетке, точно испуганная канарейка. Время от времени мы делаем легкую паузу, чтобы поменять местами наши носы (никак не решить, как удобней расположить ее нос, справа или слева).

Наконец она мягко отстраняется. Ее лицо заполняет все пространство вокруг меня. Мы так близко, что я не знаю, в какой глаз ей глядеть. (Нравится и тот и другой, так что приходится глядеть по очереди.) Какая, к черту, разница, какую там водку она покупает? И пускай бесится, хоть как мангуста, мне какое дело? Она снова богиня. Мы опускаемся на диван. Моя рука тонет в ее волосах. Благоухающий жар исходит от нее, как от печки. Следующие пара минут — самые счастливые за всю мою жизнь.

— Подожди, — она тяжело дышит. Она сжимает воротник моей рубашки, костяшки пальцев побелели, она выглядит потрясенной и близкой к обмороку. — Майкл, понимаешь, нам нельзя… Ты же все понимаешь, правда? Ты же это знаешь… — Я ничего не знаю, но тем не менее киваю. Она еще крепче сжимает мой воротник. Кажется, он уже трещит. — Господи, как ты целуешься, я с ума сойду. Тебе кто-нибудь говорил об этом? — Да, говорил, но я отрицательно качаю головой. — А что будет с этим косячком? Мы не забудем про него, правда?

— Нет, мы про него не забудем. На этот счет я тебя могу успокоить совершенно.

И мы снова опускаемся на мягкий диван. Я проникаю ей под кофточку; ее рука залезает мне в задний карман. Боковым зрением я замечаю, что Чертик спрыгивает со спинки кресла и гордо удаляется из комнаты.

И забирает читателя с собой.

— О черт!

Ужасная острая боль, словно кто-то своим костлявым локтем протыкает мне руку чуть ли не насквозь, до самого матраса. А теперь крайне неприятное ощущение бьющихся, старающихся выпутаться конечностей. Я хватаюсь за теплую худущую талию и подтягиваю ее к себе.

— Отвали, — шипит чей-то голос. Чьи-то руки отталкивают мои руки. — Уже поздно. Кому-то надо рано утром вставать на работу.

Я в постели с Хилари, в ее старой квартире, где кровать стоит впритык к книжному шкафу. Мы занимаемся любовью, и, к моему восторгу, когда я уже готов кончить, я ударяюсь головой о полку и опрокидываю стакан с водой, стоявший там всю ночь. Вода окатывает нас, и мы отлипаем друг от друга, сотрясаясь от смеха.

— Ты чего так смеешься? — спрашивает Ясмин. Я открываю глаза. Она сидит на краю постели, обернувшись в полотенце, и причесывается. — Ты смеялся во сне.

Сегодня утром у меня в голове вообще не осталось ни одной мозговой клеточки. Впрочем, чего беспокоиться, скоро появятся новые.