Пол Райзин - Водка + мартини

Ничего. Все уничтожено перед тем, как он отдал себя в руки союзников в 1945 году.

У меня в голове мелькает еще одна мысль.

— Чеслав Вальдзней — это ваше настоящее имя, данное вам при рождении, господин Вальдзней?

Он смотрит на меня с интересом. Будто никто раньше не задавал ему такого вопроса. Боковым зрением вижу, как Ясмин перестает щекотать Блонди под подбородком.

— Нет, — отвечает он наконец. — Это имя американцы дают мне. В лагере для перемещенных лиц.

И вдруг он смеется. Меня начинает слегка подташнивать. Жарко, слишком жарко натопленная квартира. Совсем спертый воздух. К тому же я испытываю ужас перед теми жуткими делами, которые, возможно, натворил этот человек в своей жизни.

— Вы хотите сказать, это имя, которым вы сами назвались перед американцами?

— Да, да, — лопочет он. — Есть отец Микки-Мауса. Валь-дзней.

Ах вот оно что! «Уолт Дисней». Вот хитрая старая манда! Ловко он вставил союзничкам. Старый хрен буквально сияет. Мол, неплохая шутка, что скажешь?

— Очень… остроумно. Ну а как ваше настоящее имя? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более бесстрастно.

— Я рассказываю вам завтра.

Похоже, с каждой минутой история становится все более скользкой: нет никаких данных, подтверждающих, что старик действительно когда-то работал на нацистов, остается верить ему на слово. И что толку, если он назовет мне свое «настоящее» имя, — разницы большой не будет. Даже если нацисты, со своей любовью к порядку, задокументировали под этим именем некоего человека, который работал на них в 1942 году, и эти документы попали в руки русских и поныне спокойно лежат себе где-нибудь в московских архивах или даже вернулись в Германию, то и тогда это доказывает лишь то, что «Вальдзнею» известно имя человека, который некогда сотрудничал с СС. И нисколько не доказывает, что этот человек именно сам Вальдзней. Все это достаточно смешно и нелепо. Более чем нелепо, абсурдно. Палач-хильфсвилли-гер, который сменил свое настоящее имя на имя Уолта Диснея? Пятьдесят лет прятал свою задницу, жил тише воды ниже травы, а теперь вдруг ему захотелось «попросить у человечества прощения»? Открыто признаться в своих военных преступлениях? Что-то не вижу в этом смысла.

— О’кей, мы говорим деньги, — он свинчивает пробку с бутылки бренди.

Ох-хо-хо, вот мы и приехали. Прозвучало-таки волшебное слово. Но теперь в разговор вступает козел вонючий.

— Я думаю, тема гонорара нами уже исчерпана, мистер Вальдзней. Если вы помните, мы пришли к соглашению… ведь если узнают, что мы платим за это интервью, у нас могут возникнуть проблемы. Именно поэтому, если вы припоминаете, для вас мы предусмотрели особые… условия.

Интересно, кто придумал столь хитроумный способ выплаты гонорара? Ну конечно. Сам Монтгомери Додд состряпал этот двусмысленный и ни к чему не обязывающий сценарий. Они собираются втюхать ему наличные. В случае чего — наша хата с краю, мы ничего не знаем. У меня кружится голова. Центральное отопление в этой квартире, похоже, работает на полную мощность — температура просто тропическая.

Старик лихо, как настоящий казак, хлопнул стакан бренди.

— Я старый больной человек, — захныкал он, махая на нас большими, жесткими лапами. — Мне нужна операция. — Он сжимает кулак и стучит себя в грудь. — Легкие… дерьмо, печень — дерьмо.

Он дергает головой и делает невероятно глубокую затяжку чуть ли не на половину самокрутки. Затем его сотрясает приступ кашля, который длится почти целую минуту.

Когда он стихает, к нему мягко обращается Ясмин:

— Может быть, вам стоит подумать о том, чтобы бросить курить. — Это первые слова, которые она произнесла за все время, пока мы здесь.

Старикан таращит на нее глаза. У него такой вид, будто он дико возмущен. Но чем, наглостью этой молодой девицы или просто ее молодостью? Трудно сказать. Затем внутри у него будто что-то щелкает, и на лице появляется выражение угрюмого фатализма. Он машет своей сигаретой в ее сторону.

— Это есть невозможно. Америка есть только дом храбрый воин, не есть земля свободный человек. Понимаешь меня?

И только когда мы мчимся обратно в Манхэттен по мосту Куинсборо, до меня доходит.

Ну да, Блонди.

Так звали любимую собаку Гитлера.

Итак, все устроилось. Дэвид Уайт отправляется заказывать группу телеоператоров, чтобы в понедельник утром снимать интервью. А я тем временем изо всех сил пытаюсь не замечать тревожный набат, который трезвонит у меня в ушах.