Пол Райзин - Водка + мартини

Через крохотную прихожую мы попадаем в гостиную. Небольшой диванчик, пара кресел. Что-то невнятно бормочет приглушенный телевизор. Прозрачный и ясный осенний день остался там, за плотными занавесками. Застоялый воздух настолько тяжел, словно его вдыхали и выдыхали уже много-много раз. Мне хочется уйти отсюда — и немедленно.

— Чаю, — отрывисто лает хозяин. И это не предложение, это приказ.

— Было бы очень мило, — отзывается Дэвид Уайт. — Познакомьтесь, это Майкл Роу, он будет брать интервью, а это Ясмин Свон, наша… м-м-м… сотрудница. Майкл, Ясмин, позвольте вам представить Чеслава Вальдзнея.

— Здравствуйте, — говорим мы дуэтом.

Большие навыкате глаза старого украинца разглядывают нас, одно чувство на лице сменяется другим, и наконец изображается что-то среднее между страхом и совершенным недовольством. Потом, словно где-то глубоко внутри себя решив смириться — а-а, да и хрен с ними , — он плетется на кухню. Дэвид Уайт снова сигнализирует нам, мол, садитесь. Сам он усаживается в кресло, а мы с Ясмин втискиваемся между валиками диванчика.

Насколько нам позволяет положение, мы осматриваемся. На маленьком столике стоит полбутылки бренди и рядом стакан. Газета на русском языке. Кисет с табаком. Отвратительная сувенирная пепельница, полная окурков от самокруток. Возле двери — огромная гильза от артиллерийского снаряда, которая служит подставкой для зонтика и трости. В тумбочке под телевизором коллекция потрепанных книжек — я вижу среди них издания Тома Клэнси и Джона Гришэма, — попадаются также названия, написанные кириллицей, меж которыми стоит том Библии. По телевизору показывают какое-то богослужение. Изображение плохое, операторская работа тоже оставляет желать лучшего. Скорей всего, какой-то эмигрантский канал транслирует православную службу. Над телевизором фотография в рамке. На ней группа школяров, большой желтый школьный автобус. Улыбающийся шофер.

Вдруг Ясмин испуганно вскрикивает. Ей на колени прыгает рыжая кошка. Красивое, стройное, с лоснящейся шерстью животное — точь-в-точь Ясмин, только в кошачьем обличии. Она долго топчется и крутится на месте, никак не может устроиться.

Входит Вальдзней, в руках у него поднос с дымящимися кружками.

— Скажи Блонди «хэллоу», — обращается он к Ясмин. На его лице играет некое подобие улыбки. Он угощает нас чаем, заваренным по-русски, с ломтиком лимона. Потом усаживается сам, скрючившись в своем кресле над столом; локтями упершись в колени, он сворачивает новую сигарету. Пока он трудится, мы храним молчание. Наконец он прикуривает, и я замечаю, что руки его дрожат.

— А теперь ты говори, — обращается он ко мне, пуская дым и сплевывая прилипший к губам табак. — Скажи, чего ты от меня хочешь. — В глазах его читается одновременно и злость, и боль, и страх.

Я не торопясь растолковываю ему основные идеи нашей работы. То есть что мы собираемся делать. Доставим в его квартиру камеру. Несколько осветительных приборов. Возможно, снимем его сидящим в кресле как раз там, где он сидит сейчас. Я попрошу его рассказать всю его историю с самого начала и до конца. Начиная с того, где он родился, кто были его родители, какой у них был дом, каково было его детство. (Я не сообщаю ему, что мы редко используем подобный материал, он нужен только в качестве некоего фона и чтобы дать ему возможность размяться и расслабиться.) Потом мы перейдем к тридцатым годам. Как тогда относились к представителям неукраинских этнических групп в его городе. Начало войны, вторжение немцев в Россию. Его, так сказать, «карьера» в годы войны. Ну и обо всех этих… ужасных вещах, которые были в его жизни.

Старик тяжело вздыхает. Его желтые глаза наполняются влагой. А теперь, Майкл, будь осторожен. Не гони лошадей.

— Сейчас я вас попрошу, господин Вальдзней, — спокойно говорю я, — рассказать вашу историю в общих чертах. Так сказать, основные пункты. Чтобы мы могли…

Старик с грохотом обрушивает свою кружку на столик.

— Это невозможно, — кричит он, тряся головой. Ладонью вытирает слезы. — Это же так… тяжело. Очень трудно говорить. Я буду говорить вам… но я не могу говорить два раза!

Прекрасно, прекрасно. Как вам угодно, как вам угодно. Таково трусливое Первое Правило Телевидения, не так ли? А кроме того, надо любить и холить объект твоего внимания, даже если он и долбаный нацист.

Итак, есть ли у него какие-нибудь фотографии, памятные предметы, на которые мы могли бы сейчас взглянуть? Документы, записи, бумаги, письма, все что угодно, любые привязки к истории, которую этот человек будет нам рассказывать.