Пол Райзин - Водка + мартини

Я встаю со стула и начинаю перемещать налепленные на стеклянную стенку бумажки-памятки. На самом деле все это просто жульничество, полусырые идеи типа: «Немнимый больной» — сериал о здоровье, в котором ведущий каждую неделю знакомит зрителей с новой болезнью. Или «Незнакомцы в ночи» — ток-шоу без ведущего. Гости говорят просто между собой. Информация с этих желтых осенних листочков-липучек уместилась бы на небольшом листе бумаги. Но телевизионщики любят корчить из себя людей творческих. Посмотришь на сплошь заклеенное такими бумажками стекло кабины — обязательно подумаешь: «О! У него идеи так и бурлят в голове, девать некуда». Я переклеиваю бумажки концентрическими кругами, мне кажется, так эффектнее, если не сказать эффективнее: как будто передается таинственная атмосфера, дух некоего плана. Когда я снова сажусь на стул, то вижу, что в центре, словно в венке из моих листочков, пребывает Ясмин.

Нет, это просто смешно, не могу я больше сидеть здесь, как дурак, мечтательно пялясь на девчонку. Так пойди и поговори с ней…

Я уже взялся было за ручку двери, как вдруг зазвонил телефон. Это Хилари.

— Майкл, готовить ужин сегодня? Утром мне на базаре попались сказочные баклажаны. Хочешь, приготовлю рататуй, как ты любишь?

По дороге на работу Хилари каждый день ходит по Беруик-стрит. Грустно об этом говорить, но она тоже работает на телевидении, аналитиком. Порой ее должность называется помощник продюсера, иногда — ассистент продюсера (я, убей бог, не знаю ни единого человека, который мог бы мне объяснить, в чем тут разница). Вполне возможно, что она не может быть настолько плоха, чтобы не быть продюсером продюсера. Ее компания выпускает респектабельные научно-популярные сериалы про «черные дыры» в космосе, землетрясения, эпидемии и тому подобное. Их роскошные офисы находятся в районе Сохо, и, что уж совсем непростительно, ее фирма называется «Плазма продакшнз». Не будь они столь корпоративно разумны и уравновешенны, не относись они к жизни в целом как к процессу скорее приятному, у них был бы не один повод смеяться или даже глумиться над вкусами компании «Бельведер» и ее пошлыми работами.

Понятия не имею, откуда она взяла, что я люблю рататуй. Кто его вообще любит? Лично я таких людей не знаю.

— Отлично, я принесу чего-нибудь выпить. Что там у вас на «Плазме» новенького?

— Хьюго укатил в Штаты, втюхивает американцам «Тайны ракообразных». Представляешь, они оказались гораздо более разумными, чем можно было себе представить! Ракообразные, а не американцы. Джулия рассказывала мне лично, что у нее есть потрясающий материал, где омары играют музыку. (Интонация вверх, словно спрашивает.) На специальной подводной клавиатуре. (Снова вверх.)

— «Тайные страсти омаров». Такое название лучше, как думаешь?

— Майкл, ты представить себе не можешь. Я прождала все утро, а этот водопроводчик так и не появился. Опять.

Могу себе представить. Когда мы закончили разговор, я нацарапал еще одну бумажку и подвесил ее к Великому Колесу Телевидения. «Шоу про музыкальных животных „Голоса наших любимцев“».

Сквозь стеклянную перегородку через все пространство офиса мне видно, что Ясмин оживилась. Она смеется с широко открытым ртом, запускает пальцы в волосы, откидывает голову, глаза ее искрятся весельем. В поле зрения какая-то мягкая розовая ткань, много ткани. Неясно вырисовываясь над ней, присев на угол ее рабочего стола, живописно расположился безмятежный блондин; это Клайв Уилсон — тот, на кого направлены мои тайные мечты о мести.

Он подносит горящую зажигалку к ее сигарете, и сердце мое переполняет жгучая ненависть.

Говорят, если хочешь как следует отомстить врагу, — живи в достатке. Или еще: враг — это блюдо, которое подают холодным. Все они холодны как лед, все чересчур умны. А моя формальная позиция по отношению к Клайву — высокое и равнодушное презрение. Я выше всего этого. Он победил, я проиграл, ну и что. Такие вот дела.

В действительности дело обстоит несколько иначе: сцены мщения, которые посещают мою бедную голову, столь живописны, столь ярки, что я порой задаю себе вопрос, не галлюцинации ли это, и меня не покидает мысль, что даже думать об этом противозаконно. Вот как, например, я это вижу: он лежит на ковре, тело его дергается в конвульсиях, даже не дергается, а подпрыгивает, пока я всаживаю в него пулю за пулей из своего Калашникова и с наслаждением слушаю, как смачно они шмякаются в его мясо. Шмяк, шмяк, шмяк. Я уложил его на пол единственным выстрелом в ногу, обязательно не смертельным выстрелом — это непременное условие, а теперь с расстановкой, не торопясь обрабатываю его тело: пах — шмяк, пах — шмяк, пах — шмяк; он жалобно хнычет, а я цитирую ему в назидание старинное японское стихотворение про улитку.