Рэнделл Уоллес - Любовь и честь

Добравшись до того места, где я увидел удивительные голубые глаза, я огляделся. Где искать эту девушку? И, словно по наитию, мой взгляд упал на открытые стеклянные двери, за которыми блестели в свете луны каменные перила веранды.

Сначала мне показалось, что на веранде никого нет. Я подошел к перилам, глубоко вдохнул морозный воздух и, бросив взгляд на замерзшую набережную, решил уже вернуться в зал.

Она стояла возле стены у дверей. Все выглядело так, будто я преследовал ее, но отступать было поздно.

Она чуть повернула голову в мою сторону, но потом вновь обратила взор к замерзшей реке. Я подошел к ней и, не в силах найти слов, тоже уставился на реку. Пауза затягивалась, а я все никак не мог преодолеть спазм в горле, но потом все же собрался с духом.

— Прошу простить меня, мадемуазель, но сегодня я уже дважды имел счастье видеть вас и…

Так великолепно начатая фраза замерзла в воздухе, когда прекрасная незнакомка повернулась ко мне, и я увидел отблеск луны в ее глазах. Я просто не мог говорить, а она молча смотрела на меня, как вдруг раздался крик.

— Вон она! Вон там! Там!

Я резко обернулся. Кричал французский офицер, тоже вышедший с дамой на веранду, чтобы подышать свежим воздухом. Его дама присоединилась к крику, показывая рукой куда-то за реку.

На веранду повалили все гости, и эта сцена мне сразу напомнила встречу в порту британского корабля. Французский офицер продолжал показывать рукой за реку, где огненной змеей двигались сотни факелов, постепенно собираясь вместе. При свете факелов что-то сверкнуло и, отражаясь в затянутой льдом реке, показались сверкающие бриллиантовым отблеском сани, запряженные десятком лошадей в сбруе из сияющего золота.

И тогда маркиз Дюбуа, прижатый к перилам толпой гостей, крикнул:

— Да здравствует императрица всея Руси! Урра!

— Урра! Урра! — старательно подхватили все гости, словно императрица, закутавшаяся в соболя, могла слышать каждого и в зависимости от усердия будет решать, кого казнить, а кого миловать.

Маркиз махнул музыкантам, и танцы продолжились прямо на веранде. Все так неистово плясали, словно царица и впрямь награждала за это.

— Царица приехала отпраздновать оттепель. Русские всегда так ждут весну, — неожиданно произнесла незнакомка.

— Вы… хорошо говорите по-английски.

— Вы тоже… для немца.

— Я не немец. Просто служил в прусской армии.

— Это там вас учили танцевать?

Я подозрительно взглянул на нее, но, увидев в ее глазах искорки смеха, вдруг рассмеялся.

— Никогда раньше не бывал на балах, — признался я и тут же пожалел, что сказал это.

— Тогда понятно.

— Вы имеете в виду мой танец?

— Нет. Ваше лицо… Вы здесь, наверное, единственный, кто что-то чувствует.

Я растерялся.

— А мне казалось… все такие… веселые.

— Не следует всегда доверять своим глазам. На Руси способны чувствовать только те, у кого в животах пусто и кто идет хотя бы взглянуть на чужое великолепие и богатство, — она кивнула на сотни крестьян с факелами, шагавших за блестящим кортежем царицы в надежде на милость.

Как странно… Я признался, что никогда не был на балах, и она высказала мне одну из своих тайных мыслей.

— Вижу, вы уже познакомились с моей дочерью, — раздался голос позади меня.

Я повернулся и увидел лорда Шеттфилда.

— А я все думал, как вам удалось так быстро добраться сюда. Маркиз Дюбуа рассказывал невероятные вещи. Он утверждает, будто вы с другом проделали весь путь от Парижа до Петербурга в открытых санях! Надо было сильно спешить, чтобы, не дожидаясь корабля, отважиться на такое.

— У меня морская болезнь, и я предпочел добираться по суше.

— Но это гораздо опаснее.

— Ну что вы! За исключением волков и казаков, нам ничто не угрожало.

Франклин советовал мне говорить громко и держаться самоуверенно до наглости. Оркестранты уже вошли в дом, но на веранде было еще много гостей, беседовавших друг с другом. Все вдруг стихли, едва услышав слово «казаки», хотя я, невзирая на советы Франклина, говорил не так уж и громко.

В наступившей тишине лорд Шеттфилд резко рассмеялся.

— У вас в Виргинии нет казаков, мой юный друг. Вы даже не знаете, как они выглядят.

Все засмеялись, покачивая головами, словно удивляясь моей глупости.

— На них были волчьи накидки, а у вожака был шлем из головы волка, — чуть громче сказал я.

На этот раз молчание было оглушительным.

— Господа! — поспешно вмешался Дюбуа. — А не станцевать ли нам еще один танец?