Элизабет Гаскелл - Руфь

Руфь сказала:

— Ну, еще часок давайте постараемся быть очень внимательными.

Мери притянула Руфь к себе и поцеловала прямо в губы. Руфь принялась за дело: она начала читать вслух. Яркий солнечный луч проник в комнату, и все три радостно переглянулись. Вошла Джемайма, будто бы за книгой, но, в сущности, движимая беспокойной раздражительностью. С тех пор как вернулся мистер Фарквар, ей стали скучны любые места и любые занятия. Она задержалась у шкафа, вяло просматривая заглавия и отыскивая ту книгу, которая была ей нужна. Голос Руфи дрогнул от беспокойства, глаза ее в присутствии Джемаймы смотрели более тускло и тревожно. Она не решалась пригласить мисс Брэдшоу отправиться с ними на прогулку. Года за полтора до этого Руфь легко обратилась бы к своей подруге и стала бы упрашивать ее нежно и ласково. Теперь же Руфь боялась даже предложить это как одну из возможностей. Все, что она говорила и делала, явно понималось неправильно и, похоже, увеличивало то каменное презрение, с которым взирала на нее Джемайма.

Пока они думали каждая о своем, в комнату вошел мистер Брэдшоу. Его появление — и даже то, что он оказался дома в такое время, — было так необычно, что чтение сразу прервалось и все невольно взглянули на мистера Брэдшоу, словно ожидая объяснения его необыкновенного поступка.

Лицо мистера Брэдшоу было багровым от сдерживаемого волнения.

— Мери и Лиза, выйдите из комнаты! — приказал он. — Не надо убирать книги. Выйдите сейчас же из комнаты, вам говорят!

Он произнес это дрожащим от гнева голосом, и испуганные девочки молча повиновались. В это время облако закрыло солнце, и комната, только что светлая и сияющая, погрузилась в холодную тьму. И словно кто-то хотел выровнять освещение в комнате, то место, где стояла Джемайма, осветилось, и отец заметил ее присутствие.

— Джемайма, выйди! — приказал он.

— Но почему, отец? — спросила она, сама удивляясь тому, что может противиться его указаниям.

Это сопротивление было вызвано затаенной злобой, которая кипела под ровной поверхностью ее жизни и постоянно искала выхода. Джемайма осталась на месте, лицом к лицу с отцом и Руфью. А Руфь, поднявшись со стула, стояла в страхе и трепете, словно молния осветила прямо перед ней пропасть. Ничто не могло ее теперь спасти: ни спокойная, безгрешная жизнь, ни глубокое молчание о прошлом, даже перед собственным сердцем. Старый проступок никогда не канет в забвение. Казалось, все спокойно на залитом солнцем морском просторе, но чудовище всплыло на поверхность и глянуло прямо на нее своими никогда не закрывающимися глазами. Кровь прилила у нее к голове, в ушах стоял шум, подобный клокотанию кипящей воды, так что Руфь не услышала первых слов мистера Брэдшоу. Правда, речь его была прерывиста и бессвязна от бешенства. Но ей и не нужно было слушать: она знала, в чем дело. Руфь как встала в первую секунду, так и замерла, онемевшая и беспомощная. Но вот она снова обрела способность понимать то, что говорил мистер Брэдшоу:

— Если и есть грех, который я особенно ненавижу, к которому испытываю отвращение большее, чем к другим, то это распутство. Он включает в себя все прочие грехи. Неудивительно, что вам удалось втереться к нам с вашей слащавой лицемерной наружностью, которая всех нас обманула. Надеюсь, Бенсон не знал об этом. Лучше было бы для него, если бы он не знал! Как перед Богом говорю: если он ввел вас в мой дом ради каких-нибудь своих расчетов, то он скоро узнает, как дорого ему обойдется милосердие за счет других. Вы — предмет толков всего Эклстона! Из-за вашего разврата…

Он просто задыхался от кипевшего в душе негодования. Руфь стояла молча, неподвижно. Голова ее поникла, глаза были полузакрыты дрожащими веками, обвисшие руки казались очень тяжелыми. Наконец тяжесть, давившая ей на сердце, чуть ослабла, и она смогла с трудом проговорить, тихо и жалобно:

— Я была так молода…

— Тем более вы испорчены, тем более отвратительны! — воскликнул мистер Брэдшоу, чуть ли не довольный тем, что женщина, так долго не решавшаяся ничего сказать, попыталась защититься. Из-за своего гнева он совсем забыл о присутствии Джемаймы, и тут, к его удивлению, та шагнула вперед и сказала:

— Отец!..

— Молчи, Джемайма! — прервал он ее. — Ты с каждым днем становишься все более дерзкой и непослушной. И теперь я знаю, кого за это благодарить. Если такая женщина пробралась в мое семейство, нечего удивляться никакой порче, никакому злу, никакому растлению…