Элизабет Гаскелл - Руфь

Но ее напряжение прошло не сразу. Руфь заперла дверь и отворила окно, хотя ночь была холодной и грозной. Она сорвала с себя платье, отбросила волосы от разгоревшегося лица. Она совсем не могла думать, мысли и чувства были столь подавлены, что, казалось, никогда не вернутся. Но вот вся ее жизнь, прошедшая и настоящая, как вспышка молнии, открылась перед ней в мельчайших подробностях. И, увидев свое настоящее, Руфь, не в силах выносить страшную муку, громко вскрикнула. Затем она смолкла и прислушалась к звуку бьющегося сердца — столь громкого, что казалось, будто неподалеку скачут всадники.

— Если б я могла его увидеть! Если б я могла только спросить его, за что он меня бросил! Не рассердила ли я его чем-нибудь? Это было так странно, так жестоко! Но это не он, это его мать, — говорила она чуть ли не с яростью, отвечая самой себе. — О Господи! Но разве не сумел он понять меня прежде? Нет, он не любил меня, как я любила его. Он вовсе не любил меня! Он сделал страшное зло. Никогда уже не поднять мне головы с осознанием невинности. Они думают, я все забыла, потому что молчу. О милый, но неужели я браню тебя? — вдруг спросила она совсем иным, нежным голосом. — Я так истерзана, я так запуталась!.. Разве могу я осуждать тебя — отца моего ребенка?!

Упоминание о столь дорогом женскому сердцу обстоятельстве заставило ее взглянуть на вещи иначе. Она ощутила себя не женщиной, а матерью, обязанной строго охранять покой своего ребенка. Руфь стихла и задумалась. Затем она снова заговорила, но уже другим, тихим и глубоким голосом:

— Он бросил меня. Пусть бы он уехал, но он мог хотя бы объясниться… Он оставил меня одну нести всю ношу позора и даже ни разу не осведомился о рождении Леонарда. У него не было любви к своему ребенку, и у меня не будет любви к нему.

Последние слова она произнесла громко и решительно, но тут же, почувствовав собственную слабость, застонала:

— Увы, увы!

Затем она вскочила и принялась быстро ходить по комнате туда и обратно.

— О чем я думаю? Где я? Я ли это — та, которая все эти годы молилась только о том, чтобы стать достойной матерью Леонарду. Боже мой, как много греха в моем сердце! Прежнее время показалось бы чистым и святым в сравнении с настоящим, если бы я начала теперь просить объяснения его поступка, чтобы вернуть его в свое сердце. Я старалась изо всех сил понять святую Божью волю, чтобы воспитать Леонарда истинным христианином. Я научила сына произносить невинными устами: «Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого», а между тем я жажду возвратить его отцу, который… который… — Руфь задыхалась. — Боже мой! — громко воскликнула она. — Я вижу, что отец Леонарда дурной человек, а между тем, о милосердый Боже, я люблю его! Я не могу забыть его, не могу!

Она выглянула из окна, и ее охватил холодный ночной воздух. Ветер налетал сильными порывами вместе с дождем, но ей это было даже приятно. Тихая, мирная ночь не успокоила бы ее так, как эта бурная. Мрачные, рваные облака, проносившиеся мимо луны, вселяли в Руфь какую-то безумную радость, заставляя улыбаться бессмысленной улыбкой. Снова пролился поток дождя и намочил ей волосы до корней. Ей пришла на ум фраза — «бурный ветер, выполняющий волю Его» [18] Пс. 148: 8. .

— Я бы желала знать, испугался ли мой милый малютка этого страшного ветра? Хотелось бы мне знать, спит ли он сейчас?

Тут мысли ее перенеслись в прошлое. Она вспомнила, как, испуганный погодой, он подкрадывался к ее постели, прижимался к ней и она утешала его разговорами, возбуждая в нем детскую веру в милосердие Божие.

Внезапно она ухватилась за стул, чтобы не упасть, а потом преклонила колена, словно увидела самого Господа. Руфь закрыла лицо руками и оставалась так некоторое время молча. Затем из груди ее вырвался стон, и она заговорила, чередуя слова с рыданиями и всхлипываниями:

— О Господи, помоги мне! Я так слаба. Боже мой! Молю Тебя, будь моим оплотом и моей крепостью, ибо я ничто без Тебя. Я знаю: если я попрошу Тебя, Ты не откажешь мне. Во имя Иисуса Христа молю: дай мне силы исполнить Твою волю!

Руфь не могла ни о чем больше думать, ничего вспомнить, кроме того, что она слаба, а Господь силен и помогает всем страждущим. Ветер усиливался, дом дрожал, когда страшные порывы бури налетали на него со всех четырех кондов света, а потом со стонами замирали в отдалении. Не успевал затихнуть один порыв, как налетал новый, с таким звуком, словно приближалось, трубя в свои трубы, войско самого Сатаны.