Нил Стивенсон - Интерфейс

– Тут есть ребенок в коме. Тут есть чудесное исцеление. Рыдающие родители. Сенатор-злодей. И даже сраный ковбой!

История, действительно, была богатой и сама по себе, но к середине дня стала, если это вообще возможно, еще прекраснее: пошли слухи, что одна из сотрудниц сенатора Маршалла располагает документами, изобличающими другого его сотрудника в связях с ранчо «Лейзи Зет», из-за которого и возник весь этот чудовищный бардак, и что она собирается выложить их сегодня вечером перед ударными силами национальной прессы. А когда эти слухи украсились информацией о том, что сотрудница эта – там самая знаменитая бомжиха, которая публично кастрировала Эрла Стронга, журналисты по всему Денверу отставили стаканы с выпивкой в сторону и некоторое время дышали в бумажные пакеты.

В 17:55 Элеанор Ричмонд вступила на парковку, как стрелок из вестерна, баюкая на руках пачку ксерокопий толщиной в три дюйма. Прежде чем начать говорить, она поднесла одну из копий к глазам и несколько мгновений изучала ее, не двигаясь. Этот прием она позаимствовала у профессионалов. Он предоставлял телеоператорам возможность настроить баланс белого, так что и она, и все, кто последует за ней в центр урагана, не будут выглядеть на экране ярко-розовыми или зелеными. Одновременно поза была замечательно фотогенична. Скулящий звук десятков сервоприводов отдался в изумленной тишине, внезапно охватившей этот импровизированный высокотехнологичный амфитеатр.

Если бы Четыре Всадника Апокалипсиса выбрали этот момент, чтобы прогалопировать на своих яростных скакунах через парковку, то журналисты, вероятно, прогнали бы их прочь, не скупясь на оскорбления, в расчете проинтервьюировать их позднее, после основного события. Единственной фигурой, рискнувшей проникнуть в кадр, оказался находчивый репортер «Вашингтон пост», который подбежал к Элеанор, выхватил у нее стопку листов и широким жестом швырнул их в толпу.

– Меня зовут Элеанор Ричмонд. Я представительница сенатора Калеба Рузвельта Маршалла по вопросам здравоохранения и социальной политики в Денвере. Я занимаю эту должность один месяц.

Начиная работать на сенатора, я была убеждена – основываясь на его последних заявлениях – что он расист. Сейчас я убеждена, что в нем нет ничего расистского. Я никогда не встречала человека, в большей степени, чем он, готового оценивать людей только по их личным достоинствам или их отсутствию.

Однако даже самый проницательный знаток человеческой природы может быть одурачен амбициозной личностью, понаторевшей в искусстве обмана. Мой неприятный долг заключается в донесении до вашего сведения, что несколько таких личностей смогли занять влиятельные позиции в администрации сенатора и, без ведома самого сенатора, использовали эти позиции для личного обогащения.

Обращение к средствам массовой информации напрямую – не лучшее решение в этой ситуации. Мне следовало сперва встретиться с сенатором. Я предприняла несколько попыток связаться с ним, но потерпела неудачу. К несчастью, я не могу больше оттягивать момент предания этой информации гласности, поскольку она имеет непосредственное отношение к Бьянке Рамирес, и если бы мое бездействие причинило вред ее семье, я бы себя никогда не простила. Поэтому я делаю это сейчас и одновременно официально прошу сенатора Маршалла принять мою отставку.

– Элеанор! – завопили все журналисты одновременно, вскидывая руки.

– Прошу прощения, прошу прощения, но я думаю, что имею право высказаться, – произнес кто-то за спиной Элеанор.

Она повернулась кругом и взглянула прямо в лицо Шэда Харпера.

Тут она на мгновение замешкалась. Она стояла спиной к софитам и камерам; он стоял к ним лицом, и безжалостный свет заливал каждую пору на его лице. Она чувствовала себя допросчиком, стоя здесь перед ним, взвешивая ситуацию и пытаясь принять решение.

Выглядел он так себе. Шэд, в конце концов, был всего лишь мальчишкой, и хотя он владел кое-какими навыками пребывания перед камерами, назвать его мастером этого дела было невозможно. И в данной момент он обозлен до крайности.

Она знала, что если позволит Шэду говорить, он сам себя угробит. Он собрался говорить, потому что он был мужчиной и был так воспитан. Это воспитание приказывало ему не поддаваться страху и действовать без лишних размышлений. Женщина или мужчина постарше отступил бы, все обдумал, выбрал подходящее время. Но не Шэд; Шэд должен был выступить против нее прямо сейчас, он не мог позволить ей выиграть ни единой схватки.