В общем, однажды Риэль проводил ее до их комнат, а сам ушел, слегка смутившись. Тарвик сидел перед камином, ворошил угли и пил горячее вино. Был он странно задумчив.
– Хочешь выпить, Женя?
Женькой он ее называл, когда их никто не мог услышать. А здесь – ну мало ли. Он рассказывал уже, что такие старые замки сплошь усеяны тайными ходами, слуховыми отводами и тайными комнатами, так что никаких Джен Сандиния они здесь не поминали. Впрочем, не поминали и нигде. Женя приняла стакан и села в соседнее кресло. Он меня ждал. Или Риэля. Кого-то одного – даже стакан приготовил.
– Ты хочешь поговорить?
Он покачал головой.
– Не здесь. Старая привычка не говорить по душам там, где могут услышать. Где наш сладкоголосый? Неужто решился на приятную ночь? Не злись. Я за него рад. У него вообще кто-то был, кроме Хайлана, за последние годы? Ну вот именно. Пусть расслабится. Не пугайся. Ничего не случилось. Просто я вульгарно надрался в одиночестве. Даже встать боюсь. Спиртное мне не особенно действует на голову, но вот координацию движений я теряю… Ты пей. Это неплохой глинтвейн. И мне не обидно будет, когда Риэль начнет меня завтра пилить. Удивительный он человек.
–Он замечательный.
– И я о том же. Он очень изменился за время, проведенное с тобой. Стал… умиротвореннее, что ли. Ему стало легче, понимаешь? Да и ты тоже… не та. Вы нашли друг друга. Знаешь, если бы он был один, он не стал бы со мной возиться, уж точно не захотел бы, чтобы я его сопровождал. Будь ты одна – тем более не стала бы. То есть ты бы меня пожалела, но быть со мной рядом столько времени не захотела бы. Ты делаешь его тверже, он тебя – мягче.
– Можно подумать, ты о моей твердости знал, – фыркнула Женя.
– Пока… не показал тебе мандилу гигантскую, не знал. А потом ты открылась с другой стороны. Вы нашли друг друга… или я это уже говорил? Ради тебя он прошел такое, чего не выдержал бы прежде. Он бы сломался. Он хрупкий. И я научился понимать, что хрупкий и бесхарактерный – разные характеристики. Черт возьми, он легко бы мог избавиться от своего поклонника с моей помощью, и никто бы никогда ничего не заподозрил, так ведь не хочет. Принципиально. Потому что тот, видишь ли, не заслужил того единственного, что я могу с ним сделать. Жень, он не святой ли?
– Разве здесь есть святые?
Вино ударило в голову. Еще бы, ведь там, в зале, ей пришлось столько раз по чуть-чуть прикладываться к изящному бокалу, что суммарно вышло не менее кружки.
– А? Есть, конечно, только их не чтут. Тут и к Создателю отношение ровное. Создал – ну и спасибо, мы тебе благодарны, а что дальше-то? Хотя есть государства с очень жесткой религиозной основой, бывал я… Радикальный ислам покажется детской забавой. Регламентирован каждый шаг, куда там иудеи с их шестью сотнями заповедей. Женя, я не к тому. Как он может прощать такое унижение? Как он может быть уверенным, что это не заслуживает смерти? И ведь ты, кажется, начинаешь с ним соглашаться.
– Как тебе показался Хайлан? Ты же говорил с ним?
– Личность, – не стал скрывать Тарвик. – Неприятная, ну так сильные личности редко бывают приятными. Я вот, например… только вживаться в роль умею.
– Тебя обидели эти слова?
Женя не выдержала, потянулась и погладила темные волосы. Не Вик. Тот был стрижен коротко, ухожен, а этот слегка взлохмачен, небрежен… и нравился ей едва ли не больше. Там была игра, а здесь?
– Что? Нет, конечно. Просто они такие… концентрированные. Он прав. Я так вживаюсь, что начинаю верить в то, что делаю. Я верил, что любил тебя, например. Можешь дать мне по морде.
– Вот еще.
Тарвик кивнул, как-то весьма некоординированно. А он и правда хорошо пьян. Очень хорошо пьян. Похмелье завтра будет неслабое.
– Хорошая ты, Женя. Когда это все кончается? Два дня еще? Потом уходим? И знаешь… знаешь, я уйду с вами, но дальше наши дороги разойдутся. Не вышло.
Он замолчал, а Женя отчего-то побоялась спрашивать, что не вышло. Комната освещалась только неярким огнем камина. Дрова имели запах индийских ароматных палочек, от которого немного кружилась голова. Впрочем, голова могла кружиться и по более прозаической причине. Стакан-то выхлебала в довесок к сто раз по чуть-чуть. Тени колебались на стенах.
– Мне с вами хорошо. Только вот скучно безмерно, Женя. Я думал… думал, что раз в мир пришла надежда, почему бы… почему бы не… Я не умею мечтать или надеяться, я умею только действовать. Я не умею любить, не умею быть любимым. Я умею видеть людей насквозь, но не умею быть с людьми. Я одиночка, но дело в том, что это меня никогда не тяготило. Я надеялся научиться быть человеком.
Читать дальше