Уныло сутулясь, сидел Барэк на сырых брёвнах. На дороге показался обоз южан, проехал мимо Барэка к ярмарочному кругу, но опечаленный думами райн даже головы не повернул, потому и не заметил, каким пристальным взглядом одарил его один из троих, ехавших на задке последней телеги. Очень внимательный был взгляд. Повернулся к соседу — худощавому и бледному черноволосому райну с веснушками полосой через нос — что-то быстро заговорил ему на ухо. Тот склонил голову к своему пожилому, невысокому и грузному товарищу и внимательно слушал, искоса взглядывая на Барэка из-под густых девичьих ресниц. Третий, ничем не примечательный райн средних лет, довольно лениво прислушался, но потом заинтересовался и вступил в негромкий разговор. Не заметил Барэк и странного плавного жеста пожилого райна, которым он будто отправил в плаванье маленький, никому, кроме него, не видимый кораблик, и проследил за ним взглядом, и кивнул удовлетворённо, когда кораблик достиг цели — ноги Барэка. Обоз увёз их к ярмарке. Некоторое время спустя появился Эл с нерадостными вестями:
— Одни южане позавчера уехали, не догоним. А ещё одни только прибыли, два, а может и три дня здесь будут. Как думаешь, отец? Этих ждать, или сами пойдём?
— Ждать, — хмуро кивнул Барэк. — Находимся ещё. Отойдём чуть к лесу, там и встанем, чтобы и костёр наш видно было, и тащиться до нас лень, — увидел, что сын не понимает, и объяснил: — Костёр не прячем, на виду стоим — значит, не лихие мы люди. А до лесу идти, грязь по темноте месить, чтобы на нас посмотреть только — это ж каким дурнем быть надобно? Вот никто и не пойдёт. А завтра с этими, с юга, поговорить надо будет — что скажут. Эх…
Ничего хорошего от этого разговора Барэк не ждал и внутренне уже готовился к тому, чтобы идти одним. Одним — плохо, на спине много не унесёшь, а ведь без полости меховой не обойтись, и навес нужен, и припас, и вода — не на волах поедут, значит и ночевать не на стоянках придётся, а между стоянками вода не везде есть. Талой-то полно, но от талой и заболеть можно. Не в любом месте она хороша. Настоится на болиголове болотном, и — кипяти, не кипяти — будет тебе с той воды беда. С больной головой далеко не уйдёшь. Не колдуны они с Элом, что ж поделаешь. Колдун-то не пропадёт, вывернется. Он и полететь, поди-ка, может, и груз как-нибудь уменьшит, или легче сделает. Вон, Стась-то, говорят, улетел от завала, собаки след-то не взяли. А они с Элом люди, и ничего такого не могут. Людям друг без друга — не жизнь. Эх… Вот, разве, мужиков своих попросить, чтобы поручились за него перед южанами. Что не колдун он, и вреда от него не будет. Надо это обдумать хорошенько. Хорошая это мысль, правильная.
Ночь легла над ярмаркой и деревней Пеньки. С ясного неба полная луна и звёзды могли любоваться мирной картиной: горели костры у обозов, стоящих кучками, кое-где светились окна домов неярким дрожащим светом. У кромки леса светился ещё один огонёк. И во множестве луж и лужиц — в каждой сияла своя маленькая луна, или, хотя бы, её осколок.
Когда и почему загорелось — а кто его знает? Может — и подожгли, кто ж теперь разберёт? А может — просто искра от костра до возов долетела — а там воск с пасеки из Пчёлок — вот и полыхнуло. Ночной ярмарочный круг вскипел, как молоко. Только что, казалось, все спали — а уже орут и бегают, и от этого кажется, что народу втрое больше, чем есть. Страшно — у всех есть, чему гореть! А ну, как перекинется?
Вскочили на заполошный звон и Барэк с Элом, замерли, вглядываясь в зарево и мечущиеся на его фоне чёрные фигурки. Крики людей и мычание волов далеко разносились в морозном ночном воздухе. Барэк шагнул вперёд, костёр зашипел и начал угасать.
— Отец! Не ходи туда! — схватил Барэка за локоть Эл.
— Там… люди… — Барэк неотрывно смотрел на зарево. — Там… и наши… Карл! — он сделал ещё пару шагов, Эл повис у него на плече:
— Отец! Не ходи! Тебя убьют! Мы же ни с кем не говорили ещё! Они же не знают! Не ходи, отец! Что я маме скажу? Не надо! Там много народу, погасят! Без тебя! Вон, видишь, сколько их! Они же не будут тебя слушать! Скажут — колдун, и убьют — и всё! Это ты Стаську отпустил, а им же плевать! — поспешно сыпал он словами, отчаянно цепляясь за отца. Костёр мигнул в последний раз и погас.
Барэк обернулся, взял сына за плечи и сказал, хмуро и спокойно, как всегда, но с непривычной печалью:
— Ты пойми, я один могу столько, сколько все они не могут. Мне и делать не надо ничего. Просто подойти, да рядом встать. Я должен. Там и наши ведь, и брат твой. А если это он в огне, или из наших кто? Я должен, понимаешь? — встряхнул он сына за плечи и отстранил с дороги, и шагнул уже прочь, но обернулся: — Дине скажи — люблю я её. Всегда любил, — и бросился бежать к зареву, и брызги грязи из-под его ног сверкали в свете луны, как серебро и алмазы, а зарево пожара упрямо превращало их в рубины и запёкшуюся кровь. Мука, отразившаяся на лице и в голосе отца, настолько поразила Эла, что он рухнул на колени в грязь, и стоял так, глядя ему в след. Потом простонал обречённо: «Папа-а!», разбил зеркало луны кулаком, вскочил и бросился следом.
Читать дальше