Филип Фармер - Протест

— Ты очень сильно прогрессируешь, — похвалил его Дунски, сняв маску. — А я сегодня немного не в форме. Но все равно с тобой становится тяжело иметь дело.

Увидев, что в зал вошли двое незнакомых людей — мужчина и женщина, — он не только не испугался, а, наоборот, почувствовал облегчение. Хотя раньше он их никогда не видел, сомнений быть не могло — это иммеры. Улыбки на их лицах выглядели довольно натянутыми, а глаза, словно лучи радара, сверлили его. «Прости, мне нужно выйти», бросил Дунски юноше и отошел в сторону, стараясь казаться беспечным и непринужденным. Мужчине на вид было около сорока пяти сублет. Его сухопарая фигура производила странное впечатление, которое только усиливал довольно большой нос, светлая кожа и бледно-соломенные волосы. Женщина была молода и красива — судя по внешности, предки ее имели индийские корни.

Мужчина даже не потрудился представиться.

— Мы должны сейчас же забрать вас, — сказал он.

Правые руки обоих незнакомцев были сжаты в кулаки так, что большие пальцы покоились в ложбинке между указательными и средними — характерный приветственный жест иммеров. Дунски ответил на приветствие, быстро сжав кулак, и разжал только после того, как убедился в том, что гости заметили его жест.

— Я сейчас переоденусь и присоединюсь к вам, — сказал он.

Дунски направился в раздевалку, двое последовали за ним. У шкафчика, в котором хранилась одежда для Четверга, он голосом задействовал экран на внутренней стороне двери. Пятьдесят второй канал ожил, и из него понеслась громогласная мелодия «Я мчусь один на велосипеде, созданном на двоих», которая оказалась на четвертой строке последнего хит-парада по разряду молодежной развлекательной музыки. Мужчина изобразил на своем лице гримасу.

— Это что необходимо?

— Да, музыка заглушит наши голоса. Я не хочу, чтобы нас подслушали, — ответил Дунски. Снимая с себя борцовскую форму, он добавил: — Ее еще не вывели из окаменения?

— Я ничего не знаю. Подождем и все увидим сами.

— Понимаю, вам приказано молчать.

Оба одновременно кивнули. Две минуты спустя они покинули здание.

Дунски не успел принять душ и поэтому чувствовал себя несколько неловко. Однако сейчас было не до этого: нельзя терять ни минуты. И тем не менее он все же заметил про себя, что даже при таких обстоятельствах сопровождающая его пара могла бы вести себя и повежливее — совершенно необязательно идти на таком отдалении от него. «Ну да ладно», — пробормотал он себе под нос, пожимая плечами.

Воздух на улице прогрелся еще больше, хотя на западе высоко в небе уже начали сгущаться темные облака. Метеоролог, вещавший с экрана общественных новостей на столбе около перекрестка, предсказывал к семи часам вечера резкое падение температуры и сильный ливень. Услышав это сообщение, Дунски вдруг вспомнил о проблеме, которая в последнее время все в большей и большей степени угрожала Манхэттену. Шапка арктического льда по-прежнему продолжала таять, и вода все ближе подступала к верхней кромке дамбы, со всех сторон окружавшей остров. В эту самую минуту тысячи и тысячи людей не покладая рук работали над тем, чтобы поднять стены на один фут, обезопасившись тем самым от наводнения еще на десять облет.

Все трос отправились в западном направлении по Бликер Стрит, затем свернули как раз у того дома, где (Дунски изо всех сил старался не думать об этом) была зверски убита Озма Ванг, и пошли вдоль канала. Мужчина шепотом скомандовал, Дунски повернул налево и перешел вслед за ними через мост Четвертой Западной улицы. На углу Джоунс Стрит они снова свернули и остановились перед входом в многоквартирный дом. Мужчина вышел вперед, нажал кнопку рядом с большой зеленой дверью и подождал ответа. Тот, кто находился внутри, разглядев их на экране над дверью, был полностью удовлетворен. Дверь открылась, и на пороге появилась голубоглазая, темнокожая блондинка, которая жестом пригласила их войти. На вид хозяйке можно было дать что-нибудь около тридцати сублет. «Наверняка подвергалась оптическому удалению пигментации, — подумал Дунски. — Эта штука сейчас — последний писк моды, причем не только в Четверге». Правительство тщетно старалось превратить всех Homo sapiens в один подвид, с характерным коричневым цветом кожи, однако люди, как всегда, находили способы обойти официальные установки. Операция изменения пигментации — «пигчейндж», как ее называли в этом дне, — не считалась противозаконной в случае предварительного уведомления правительства.