Роберт Силверберг - Тернии

— Да, ты говорил, я помню. Но я вовсе не имела в виду детей от тебя.

Секущий удар. Дымясь, на лед вываливаются потроха.

— Я имела в виду, — звонким детским голоском продолжала Лона, — тех детей, которые у меня уже есть. Мне обещали отдать двух из ста. Разве я не рассказывала?

Удивительное облегчение; хотя какое, собственно, ему дело — собирается она бросить его ради кого-нибудь биологически полноценного или нет? Странно. Очень странно. Что за самодовольство, однако? С чего он взял, что все дети, о которых ей взбредет в голову завести речь, должны обязательно быть детьми от него? Откуда такое возмущение при мысли о том, что она может захотеть детей от другого?

У нее и так уже есть целая толпа детей. Как он мог забыть?

— Нет, не рассказывала, — произнес он. — Ты хочешь сказать, есть какая-то договоренность, что тебе отдадут на воспитание двоих детей?

— Более или менее.

— В каком смысле, более или менее?

— Договоренности еще нет. Но Чок обещал все устроить. Он дал мне слово. Ему-то наверняка действительно под силу это устроить. Детей так много… разве трудно отдать двух матери, если ей иначе никак? А мне действительно иначе никак. Чок обещал все устроить, если…

Она осеклась. Короткое мгновение рот ее был открыт, потом губы плотно сомкнулись.

— Если что?

— Ничего.

— Ты что-то хотела сказать.

— Я хотела сказать, что Чок обещал все устроить, если мне иначе никак.

— Ты хотела сказать совсем другое, — повернулся к ней Беррис. — мы и так уже знаем, что тебе иначе никак. Что ты пообещала Чоку взамен?

На лице ее отразилось ощущение вины, во всем многоцветьи спектра.

— Ты от меня что-то скрываешь! — не отступал Беррис.

Она замотала головой, не говоря ни слова. Он схватил ее за руку — она выдернула ладонь. Он угрожающе навис над ней, и, как всегда, когда он давал волю эмоциям, его новое тело отозвалось глубоко внутри странными шорохами и пульсациями.

— Что ты ему обещала?

— Миннер, у тебя все лицо в пятнах! На щеках, на лбу — красные, лиловые…

— Лона, ты что-то скрываешь.

— Ничего… ничего такого… я только согласилась… обещала…

— Что ты обещала?

— Что сделаю так… чтобы… ты не чувствовал себя несчастным. — Еле слышно. — И тогда Чок устроит так, чтоб мне отдали двух детей. Миннер, этого нельзя было делать?

Ему показалось, что он — огромный воздушный шар, в который только что ткнули иголкой, и воздух со свистом вырывается наружу. Все это подстроил Чок? Чок подкупил девушку, чтобы она заботилась о нем, Беррисе? Чок?

— В чем дело, Миннер?

Штормовые ветра продували его насквозь. Планета заваливалась набок, ось задиралась в зенит, а континенты соскальзывали со своих оснований и один за другим сыпались прямо на Берриса, расплющивая его в лепешку.

— Миннер, пожалуйста, не смотри на меня так, — донесся умоляющий голос Лоны.

— А если бы Чок не пообещал тебе детей, ты, что, даже не приблизилась бы ко мне? — выдавил он. — Хватило б у тебя духу без подсказки прикоснуться ко мне, Лона?

Веки ее набухли, по щекам уже ползли слезинки.

— Я увидела тебя в саду за клиникой. Мне стало тебя так жалко. Тогда я еще даже не знала, кто ты такой… думала, у тебя сильные ожоги или еще что. Потом мы познакомились… Миннер, я люблю тебя. Думаешь, Чок смог бы заставить меня полюбить? Сочувствовать — может быть, но не любить же!..

Ну и глупец же я, думал Беррис; кретин, идиот, рассыпающаяся на ходу куча одушевленного мусора. Он устрашающе вытаращился на нее. Она недоуменно замерла. Потом отбежала, нагнулась, слепила снежок и, расхохотавшись, запустила прямо ему в лицо.

— Не догонишь Не поймаешь!

Со всех ног она устремилась прочь; через несколько секунд она была уже далеко. Остановилась — темное пятнышко посреди белизны — нагнулась, снова слепила снежок; швырнула неуклюже, от плеча, по-девчоночьи, но белый шарик разлетелся снежными брызгами в каком-то десятке шагов перед Беррисом.

Беррис ошалело мотнул головой. «Не поймаешь!» опять пронзительно выкрикнула Лона, и он пустился бежать, впервые после возвращения с Манипула, легкими длинными прыжками по ослепительно белому снежному покрову. Лона рванулась прочь, руки ее заработали, как лопасти мельницы, локти разрезали бесплотный морозный воздух. Беррис почувствовал, что все тело его наливается небывалой силой. Ноги, казавшиеся такими нелепыми со своим обилием суставов, заходили мерно и ровно, как поршни кривошипно-шатунного механизма. И он даже не удивился, когда прекратились постоянные болезненные пульсации в сердце. Беррис рывком отбросил капюшон, и по щекам хлестнул поток обжигающе холодного воздуха.