Эми Липтрот - Выгон

Он воспользовался запасным выходом. Он никогда не собирался связывать свою жизнь с сумасбродкой, лазающей по телефонным будкам. Я просто к нему пристала, как колготки к белью в прачечной.

Мы оба были пьяны, когда встретились, потом мы пили вместе, но в какой-то момент перестали. Мы не пили вино за ужином. Он не прикасался ко мне, когда я напивалась. Он возвращался домой поздно и находил меня лежащей на полу. Он пытался вынуть из моей руки бокал и вылить оставшееся в бутылке вино в раковину, но я начинала плакать и твердить, что ничего плохого не сделала. Я ведь имею право выпить, оправдывалась я. Он выпивал во время дружеских посиделок, мое же пьянство отдаляло меня от него и всех остальных. Я сама себя губила. Когда я шла в магазин за добавкой и знала, что он в курсе, я всё равно притворялась, что это лишь первая бутылка.

Мы всё реже смотрели друг другу в глаза. Я выжала из него остатки любви.

Тот май, как я тогда чувствовала, был худшим в моей жизни. Меня трясло в офисе, и коллеги ничем не могли помочь, я выкуривала по девять сигарет в перерыв, у меня развилась серьезная зависимость от мобильного, я лихорадочно скупала одежду, которая мне была маловата, например желтые джинсы скинни из торгового центра Dalston, я покрасила ресницы в салоне, и у меня началась аллергия. Я сходила на четыре собеседования и получила четыре отказа.

Я помню, как пила залпом дорогую водку прямо из бутылки в номере модного отеля, а потом засыпала на автобусных остановках, как лазила через заборы, как меня в шелковом вечернем платье грубо волокли за ноги по вымытому полу, как я хотела сходить на встречу Анонимных Алкоголиков, но в итоге выбралась лишь на мастер-класс по одухотворенности, где собирались дамы среднего возраста в длинных юбках с колокольчиками по подолу.

Я провела восемь дней на юге Испании с мамой, безуспешно пытаясь развеяться, изливая свою боль в дневник красной шариковой ручкой, покупая пиво за один евро. Я смотрела «Евровидение» в андалузском баре в полной уверенности, что отлично поддерживаю разговор с окружающими, хотя и не владела испанским.

Я коротала время, спуская пособие по безработице на кофе со льдом и журналы о политике – роскошь, которую не могла себе позволить. За мой одинокий столик приносили жаркое по-турецки. Я выглядела как весьма занятой человек со всеми этими бумагами, дневником и телефоном. А за соседним столиком шесть женщин в гробовой тишине безрадостно поглощали свой завтрак. На каждой красовались заячьи ушки.

Я осоловело листала страницы в интернете в поисках решения, которое всё не появлялось. Бесцельно ездила на велосипеде по Восточному Лондону, из багажа прихватив с собой лишь смятение. Пила я больше, чем ела.

На оркнейском диалекте «порхать» значит «переезжать». Я так и слышу, как это слово произносят с оттенком неодобрения или жалости. Так могут говорить про легкомысленную английскую пару, которая всё никак не устроится, про семью, которой надо быстро «упорхнуть» в другое жилье из-за финансовых сложностей. В Лондоне я постоянно порхала, но мне было слишком тяжело, и я не рассматривала это как новую возможность. Я хотела упорхнуть быстро, чтобы никто не заметил, шмыгнуть обратно в тень.

Я упаковала свои пожитки в коробки и отвезла на склад, а затем переехала к брату, который жил в Далстоне с девушкой. Брат помог мне перевезти вещи, но помочь преодолеть бездонную боль и справиться с моим безответственным поведением он был не в силах.

Том на двадцать месяцев младше меня, в детстве родители укутывали нас в куртки и обували в резиновые сапоги, и мы вместе катались на тракторе. Потом мы строили «домики» под самой крышей сенного сарая, над тюками, там, где пахло пылью и чем-то сладким и то и дело шныряли мыши. Мы играли в хранилище для ячменя, и зерно затягивало нас, как зыбучие пески. Летом в прилив мы плавали с друзьями между скал; вода всегда была обжигающе холодной. Мы поили ягнят-сироток молоком из бутылочки, пока их не выпускали в стадо, где они всегда продолжали выделяться: не совсем такие, как все, чуть меньше и уродливей.

На стропилах большого сарая, высоко над землей, стоит хижина, составленная наполовину из фургона и наполовину из рулевой рубки рыбацкой лодки, и в пору стрижки овец мы прыгали оттуда на мягкие и маслянистые кипы шерсти. Когда мы были подростками, я часто кричала на брата, чтобы он убирался из моей комнаты, но иногда мы вместе катались на лошадях вдоль залива Скейл, галопом неслись через пляж прямо в море, а туристы в Скара-Брей фотографировали нас. Я никогда не умела пародировать, а ему это удавалось, и я просила его изображать наших местных персонажей: ворчливого водителя автобуса, который возил нас в школу в младших классах, нарочно сбивал кроликов и подрабатывал на скотобойне; работницу столовой, которая вечно кричала: «Долго мне еще ждать?» – когда звала нас к столу; мужчину, который читал отчеты о продаже скота на Radio Orkney.