Эми Липтрот - Выгон

Я твердила, что никогда не вернусь на Оркни, игнорировала звонки и письма. Дом выставили на продажу, и я ничего не желала слышать об этом. Мой брат вскоре после меня тоже поступил в университет и уехал. Я злилась и на маму с ее верой, и на папу с его девушкой – точнее, женщиной, – с которой он встречался тогда, несколько лет назад. Но иногда какой-нибудь запах резко заставлял меня вспомнить, что я живу в Англии. Эта зеленая страна с красными кирпичными зданиями не была моей родиной. Я скучала по Оркни с его бескрайними небесами и серыми скалами. Скучала по кроншнепам и куликам-сорокам, даже по морским чайкам. Иногда, гуляя по Бетнал-Грин-роуд, я с удивлением замечала, что по моим щекам тихо катятся слезы.

Остров был для меня мал. Жизнь там была безопасной и предсказуемой, но я мечтала уехать. А сейчас я вырвалась в город с его кипящей жизнью и за всё отвечала сама. В Лондоне уже не посмотришь в лицо каждому встречному. Я всё время глазела по сторонам, и мне так и хотелось всё познать на ощупь. Казалось, сформировать впечатление о таком огромном городе невозможно, но я всё равно стремилась к этому.

Я начала выпивать не так уж рано, лет, наверное, в пятнадцать-шестнадцать, на вечеринках с танцами для подростков в аукционных залах. А точнее, вечеринки эти проходили в помещении, куда загоняли скот перед продажей. Мне нравилось наблюдать за тем, как друзья и одноклассники, неуклюжие и застенчивые в школе, раскрываются, давая волю обычно сдерживаемым порывам. Как-то получалось, что именно я обычно в одиночку выпивала полбутылки водки. Я хотела пить, трахаться и всё фотографировать, но в итоге напивалась до отвратительного состояния, плакала, приставала к людям, так что родителей просили забрать меня. Я жаждала новых впечатлений, и никакие правила меня не сдерживали.

Подростками мы с друзьями с Оркни глотали высушенные галлюциногенные грибы, которые собирали в полях, и гуляли по кладбищу нашего портового городка. Я пыталась укусить или поцеловать церковь, прижимаясь губами к ее колоннам из красного камня, а потом ехала домой за тридцать километров и останавливалась на светофорах там, где их на самом деле и не было. Дома я сразу же бросалась к дневнику, чтобы скорее зафиксировать ускользающие впечатления.

Переехав в Лондон, я сначала пила не больше других студентов, да и похмелья тяжелого не бывало. Как поход с палатками с сопровождающим и школьные кружки казались скучными фермерским детям, привыкшим лазать по крышам и спускаться в узкие заливы, так и мне было мало нашего студенческого клуба. Меня тянуло в наркоманские клубы и на уличные рейвы; я часто проводила там время с братом. По выходным я закидывалась клубными наркотиками, а в будни читала и писала эссе, но завершала их часто уже за бутылкой вина. С каждым годом ситуация усугублялась. Когда окружающие стали меньше пить и тусоваться, я стала пить еще больше и ходить на вечеринки одна.

Я месяцами не выезжала за пределы центра Лондона. Годы проходили как в тумане, я всё время чего-то ждала: когда наступят выходные, когда напечатают мою статью, когда пройдет похмелье. Мной управлял алкоголь. Пока другие упорно работали и спокойно приносили ночи в пабах в жертву карьере, я висела на телефоне, болтала о своих нереализованных амбициях и опустошала банки с пивом, стараясь открывать их бесшумно.

На этой фотографии он застал меня врасплох. Он говорил, что у меня часто бывает этот непостижимый, невероятно грустный вид.

В очередной раз отправляясь на новую временную работу незнакомым автобусным маршрутом, я размышляла над тем, смогу ли когда-нибудь почувствовать себя здесь как дома или так и буду чужой. Целыми днями я была рассеянной, меня переполняли невысказанные мысли. Ночью я упиралась ногами в стену и чувствовала, что падаю. Случались вспышки счастья, дикой, искренней радости от приятных и завораживающих мелочей жизни. В такие моменты я чувствовала, что мне везет, но длились они недолго. Очередное похмельное воскресенье я проводила, укутавшись в одеяло, с размазанными тенями и тушью, где-то далеко грохотали двери, а тем временем на Оркни качались бесконечные темные волны и небеса озаряло северное сияние.

Порой часа в два-три ночи, если выпитого не хватало, чтобы уснуть, я выбиралась из квартиры. Не включая свет, я стаскивала велосипед вниз по узкой лестнице, пробираясь на ощупь, и выскальзывала на улицу. Ночной воздух приятно освежал после духоты отапливаемой квартиры и жара от близости чужого тела. Воздух был прохладным и чистым, как мой разум.