Эми Липтрот - Выгон

Мне назначили собеседование в самом высоком здании в Великобритании, – я порадовалась тому, что никогда не страдала головокружениями. После собеседования я взяла пива и осмотрела этот небоскреб, запрокинув голову. Он напомнил мне об утесах, особенно о Сент-Джонс-Хед на Хое – самом высоком утесе в Великобритании, который я видела с парома, идущего в Шотландию. На Канари-Уорф всегда было ветрено, ветер с Темзы гулял между высотками, напоминая мне о доме. На утесах и высотках гнездились сапсаны, а ночами предупредительные световые сигналы самолетов выглядели совсем как маяки на островах.

Хоть я и уехала, причем по своему желанию, Оркни и утесы не отпускали меня, и вдали от дома я всегда ощущала где-то глубоко внутри ноющее беспокойство и боль потери. Я носила с собой бушующее море, бескрайнее небо и любовь к высоте. Я вспоминала, как сидела на своем любимом камне, глядя на Стэк О’Ру, любуясь сверху на морских птиц. Стая морских крачек с Выгона поредела, а потом и вовсе исчезла, зато прилетели олуши. На самом краю утеса росла морозостойкая армерия, а в кроличьих норах, где гнездились тупики, когда-то давно я видела мелькавшие белые хвостики. Казалось, выступ надежный, но стоило посмотреть на него со стороны, как становилось очевидно, что его края нависают над обрывом. Безуспешно пытаясь устроиться в Лондоне, я чувствовала, что вишу на опасной высоте над бурными волнами.

Обычно я начинала пить сразу после работы, а иногда вылезала из автобуса на полпути к дому и выпивала пару банок в парке. Я не могла ждать, да мне и не приходилось, если работы не было.

Как-то я по пьяни уронила пепельницу и по невнимательности засосала пылесосом всё еще тлеющую сигарету. В квартире несколько недель пахло паленой пылью, горелыми частичками кожи и волосами из мешка пылесоса.

На чердаке что-то скрипело и царапалось, и, как мы думали, именно оно и навлекло на нас нетипичное для этого сезона полчище мух. В конце концов владелец послал кого-то взглянуть, что там. Оказалось, в крыше была дыра, где застревали голуби. И над нашей гостиной, прямо над нашими головами, гнила куча дохлых голубей.

В то лето я чувствовала, что не живу, а просто убиваю время. Месяцами я пребывала в бессознательном состоянии и ждала, когда же наконец мне станет лучше, порхая от одной мысли к другой. Лето выдалось жаркое, у меня чесались ладони и потели бедра. Я просыпалась в четыре утра и курила сигареты, – так тянулись одинокие пустые дни.

Где-то вдалеке надрывалась сигнализация машины, я не могла заснуть до рассвета, и в итоге ее бесконечный вой слился с пением птиц. Это была теплая июльская ночь, но я не могла наслаждаться ею: я представляла себя в каждой кровати, где когда-либо спала, и думала, во сколько бы он вернулся домой из клуба. Было такое ощущение, что все прежние поступки, все прежде прожитые чувства разом обрушились на меня. Я вспоминала, как мы однажды заночевали на крыше художественной школы, среди бетонных блоков и разрушенных скульптур. Вспоминала, как каждую ночь в ту нашу первую неделю вместе гремел гром и сверкали молнии, вспоминала комнату без занавесок, где мы лежали в постели, любовались самолетами, пересекающими небо Лондона, и придумывали собственный новый язык.

Утром я резко вспомнила, что из мелодии моей жизни пропал бас. Когда он ушел, я вдохнула и так и не смогла выдохнуть.

Как-то в январе, на десятый день рождения брата, мы играли в доме, как вдруг зазвонил телефон. Что-то случилось на Выгоне.

Мама, папа, Том и я пересекли двор, вышли за ворота и двинулись к побережью, по дороге замечая направляющихся туда же соседей. Мы шли всё быстрее, между нами повисло нервное молчание. Подойдя к краю утеса, мы увидели внизу большую рыбачью лодку, балансирующую на покатом выступе скалы. С каждой новой волной судно сотрясалось, словно не в состоянии решить, куда отправиться: назад, в море, или вперед, на утесы.

Была лишь середина дня, но уже темнело и начинался прилив. Накатила очередная волна, и раздался пугающий скрип, а за ним – раскатистый звук удара. Лодка качнулась в неверном направлении, и ее корпус треснул. Лодка застряла. Никакой буксир теперь не вытащил бы ее из камней.