Зеев Бар-Селла - Сюжет Бабеля

Чудаков А. «Неприличные слова» и облик классика: О купюрах в изданиях писем Чехова // Литературное обозрение. Специальный выпуск «Эротика в русской литературе: От Баркова до наших дней. Тексты и комментарии». 1992. С. 55.

См. еще в рассказе «Мой первый гонорар»: «Номерной гостиницы, в которой я остановился, обещал мне богатых гостей, но пока он приводит только духанщиков с вываливающимися животами… Эти люди любят свою страну, свои песни, свое вино и топчут чужие души и чужих женщин, как деревенский вор топчет огород соседа…».

В пьесе «Закат» (1926–27, сцена 6-я) ситуация, как будто, иная. Сыновья Менделя Крика (Беня и Левка), прослышав о намерении отца продать семейное предприятие и с любовницей Марусей уехать в Бессарабию, задают ему вопрос: соответствует ли это истине. В ответ Мендель громогласно объявляет:

«Люди и хозяева, вот смотрите на мою кровь, на мою кровь, которая заносит на меня руку…».

После чего «кидается на Левку, валит его с ног, бьет по лицу», и, в заключение драки, «топчет сына».

Можно подумать, что перед нами не более, чем избиение противника ногами. Но после того как Беня рукояткой пистолета проламывает отцу голову, Левка, плача и топая ногой, говорит:

«Он под низ живота меня бил, сука…»

Следовательно, отец не просто избивал сына, он стремился отбить ему половые органы, т. е. оскопить, иными словами — превратить в женщину. А тогда глагол « топтать » выступает в своем истинном значении. И Левка, топая ногой, демонстрирует победу над отцом.

Внимание привлекает и такое многозначительное схождение:

Платонов:

«— Где ж твой топор? — спросил Перри <���…>

— Топор! — сказал палач. — Я без топора с тобой управлюсь! <���…>

Через час в башне загремел железом дьяк.

— Готово, Игнатий? — крикнул он сквозь дверь, притулясь и прислушиваясь.

— Обожди, не лезь, гнида! — скрежеща и сопя, отвечал оттуда палач.

— Вот сатана! — бормотал дьяк. — Такого не видал вовеки: пока лютостью не изойдет — входить страховито!»

Бабель:

— «И тогда я потоптал барина моего Никитинского. Я час его топтал или более часу. И за то время я жизнь сполна узнал. Стрельбой — я так выскажу, — от человека только отделаться можно, стрельба — это ему помилование, а себе гнусная л[е]ёгкость, стрельбой до души не дойдешь, где она у человека есть и как она показывается. Но я[,] бывает, себя не жалею, я бывает, врага час топчу или более часу, мне желательно жизнь узнать, какая она у нас есть…».

Текст приводится по первой публикации под заглавием «Галин» (Красная новь. 1925. № 3. — Апрель. С. 127). Приношу свою благодарность Е. И. Погорельской, обратившей мое внимание на этот фрагмент.

См. также в новелле «История одной лошади» описание смещенного начдива Савицкого (Тимошенко): «Облитый французскими духами и похожий на Петра Великого , он жил в опале с казачкой Павлой, отбитой им у еврея интенданта <���…>».

Родословная казачки проста — это Марта Крузе (в девичестве Скавронская), пленница фельдмаршала Шереметева, у которого ее отбил всесильный Меншиков, в свою очередь вынужденный уступить ее царю, сделавшему из нее императрицу Екатерину I. Травестийный эффект создается замещением фельдмаршала и князя евреем-интендантом.

Но куда примечательнее именник: Петр и Павла, все та же пара — Петр и Павел.

В середине новеллы повествование еще раз переключается на третье лицо и снова возвращается к «Ich-Erzählung»: «Матвей Родионыч лежал тогда на крови под Прикумском[, так церковь Спаса лежит на древней крови] и оставалось от Матвей Родионыча до усадьбы Лидино пять верст последнего перехода. Я и поехал туда один, без отряда».

Этой своей привычке Апанасенко остался верен и в дальнейшем: Апанасенко KP. Горжусь Ставропольем. Письмо комкора землякам (из Смоленска) // Орджоникидзевская правда. 1937. № 210. 12.09. С. 4 (с 13 марта 1937 г. по 12 января 1943 г. Ставропольский край именовался Орджоникидзевским).

Согласно дневнику редактора «Конармии» Д. А. Фурманова (запись от 17 декабря 1924 г.), в ходе личной встречи Бабель обещал к 15 января 1925 года (т. е. через месяц) представить в издательство все 50 «глав сборника», причем 10 из них, уверял Бабель, будут «большие, серьезные, в них будет положительное о коннице, они должны восполнить будут пробел…». Два дня спустя, при новой встрече, Бабель это свое обещание конкретизировал: «Что я видел у Буденного — то и дал… Вижу, что не дал я там вовсе политработника, не дал вообще многого о Красной Армии — дам, если сумею, дальше. Но уж не так оно у меня выходит солоно, как то, что дал. Каждому, видно, свое…» ( Куванова Л. К. Фурманов и Бабель // Литературное наследство. М.: Наука, 1965. Т. 74 (Из творческого наследия советских писателей). С. 506–507).