Ван Гог. Письма

экипаже?»

Тут я возразил, что это безусловно совсем другое дело.

«С ума ты сошел, что ли? Совершенно ясно, что все это – следствие душевного и

физического нездоровья».

Я ответил ему, что совсем недавно получил заверение от более компетентных, чем он,

лиц, а именно от врачей в больнице, что мой организм и мои умственные способности

выдержали все испытания, а сам я нахожусь в полном здравии.

Тогда Терстех начал перескакивать с одного на другое, приплел сюда моего отца и, –

подумай только! – даже моего дядю из Принсенхаге!

Он этим займется! Он им напишет!

Дорогой Тео, ради Син, ради самого себя я сдержался. Я отвечал на его чересчур, по-

моему, нескромные вопросы коротко и сдержанно, возможно, слишком даже мягко, но я

предпочел быть даже слишком мягким, только бы не вспылить. Постепенно он немного

успокоился. Я спросил его, не будет ли смешно, если мои родители сначала получат

негодующее письмо от него, а вслед за тем любезное приглашение от меня приехать и

навестить меня за мой счет, чтобы мы с ними могли поговорить об этом же деле. Мое замечание

возымело некоторое действие. Во всяком случае, Терстех взглянул на меня и спросил:

«Собираешься ли ты написать им сам?» «И вы еще спрашиваете? – ответил я. – Разумеется,

напишу. Но согласитесь, что сейчас не очень подходящий для этого момент – дома полно

хлопот с переездом, 1 а состояние этой женщины таково, что малейшее волнение может повлечь

за собой болезнь, которая окажется неизлечимой. Пугать, волновать и нервировать ее

равносильно убийству».

1 Пастор Ван Гог был переведен в деревню Нюэнен, неподалеку от Эйндхофена, и семья его

перебралась туда в сентябре.

Ах, вот как! Ну, в таком случае он не будет писать. И тут он снова заговорил так, словно

я собираюсь утопиться, а он хочет удержать меня. Я ответил, что не сомневаюсь в его добрых

намерениях и потому не склонен обижаться на его слова, хотя такого рода разговор мне очень

неприятен. Наконец, я решительно дал понять, что не склонен продолжать разговор, и он ушел.

Пишу сразу же после его ухода. Я сказал Терстеху только, что написал тебе обо всем.

Это несколько его успокоило.

Я пытался обратить его внимание на рисунки, но он лишь посмотрел вокруг и сказал:

«А, это старые». Там были и новые, но он, видимо, не заметил их. Впрочем, большинство

новых, действительно, находится у тебя, а некоторые у К. М. и пр.

Терстех ужасно торопился и твердо уверился лишь в одном – в том, что я –

сумасшедший, а все, что я ни делаю, – плохо.

Спрашиваю тебя, можно ли разговаривать с человеком, который так поступает, и выйдет

ли из такого разговора что-нибудь хорошее? Визит Терстеха – это как раз то, чего я боялся:

недоброжелательное, высокомерное, неделикатное, нескромное вмешательство в мои самые

интимные и личные дела. Такое кого угодно взбесит. Поэтому я, хоть и не вышел из себя,

страшно зол на господина Терстеха и не желаю иметь с ним ничего общего, даже

разговаривать, пока он пребывает в таком жандармском настроении. Как уже сказал, пишу тебе

сразу же после его ухода.

Знаешь, не скрою, что для Син, малыша и меня самого крайне желательно, чтобы такие

сцены не повторялись. Волновать эту женщину – все равно что нанести ей тяжелый удар. Я

устал без конца повторять это. Она и так чересчур слаба и восприимчива. Любая мелочь, по

крайней мере в первые шесть недель, может испортить ей молоко или повлечь за собой еще

худшие последствия.

Я считаю, что Терстех своим несвоевременным вмешательством способен причинить

нам немало горестей. И у нас дома, и в Принсенхаге (а Принсенхаг не имеет к этому никакого,

абсолютно никакого отношения) оно может вызвать всяческие неприятности. Нельзя ли

остановить Терстеха? Сейчас у меня наладились хорошие отношения с домашними, но кто

знает, не испортит ля он их опять. Я напишу им сам при первой к тому возможности, но не

подло ли со стороны Терстеха поднимать такой шум? И из-за кого? Из-за бедной, слабой

женщины, родившей всего две недели тому назад. Нет, это просто подлость, но он, конечно,

этого не понимает, у него одна и та же песня – деньги. Они, по-видимому, единственный его

кумир. Что же касается меня, то я полагаю, что нужно быть добрым по отношению к

женщинам, детям и слабым, я уважаю их, и они меня глубоко трогают.

Терстех, кроме того, отпустил несколько оскорбительных замечаний; я, дескать, сделаю