Ван Гог. Письма

эту женщину несчастной и т. д. Я ответил, что он покамест не вправе судить об этом и попросил

его не повторять таких слов. Син любит меня, и я люблю Син; мы можем и будем жить вместе

на то, на что в ином случав я жил бы один; мы будем прижиматься и экономить во всем и

насколько возможно. Ты знаешь все это достаточно хорошо – я уже писал тебе об этом. В

любом случае, ты осведомлен обо всем лучше, чем Терстех, но ты слишком мало знаешь Син,

для того чтобы понять, как мы ценим друг друга и как хорошо нам будет друг с другом.

Мне трудно достаточно убедительно втолковать тебе, брат, насколько все мое будущее

зависит от брака с Син. Человек, конечно, может оправиться после разочарований и обиды,

причиненных несчастной любовью, и снова встать на ноги как в смысле нравственном, так и в

смысле работы, но может только раз. Повторять такой опыт до бесконечности никому не

удастся. Сейчас я возродился, или, вернее, возрождаюсь телом и душой, Син тоже; но если нас

снова, так сказать, стукнут по голове, удар может оказаться роковым. Мы с Син понимаем друг

друга, и, если нас вынудят, проще говоря, если нам не дадут жить вместе здесь, мы, в крайнем

случае и на худой конец, эмигрируем. Шансов погибнуть при этом раз в десять больше, чем

выжить – у нас ведь нет ни денег, ни сил, но мы предпочтем смерть разлуке. Подумай над этим

и постарайся, если сможешь, сделать так, чтобы Терстех и другие нам не препятствовали.

Я еще слишком слаб, чтобы защищаться самому, как защищался бы, будучи в

нормальном состоянии. Мало-помалу я постараюсь опять уйти в работу, но я, право, не в силах

вынести такие посещения, как сегодня утром.

Будь на то их воля, Терстех и ему подобные, конечно, оторвали бы меня от Син. Они

этого хотят и не остановятся перед насилием. Наша совместная жизнь всецело зависит от твоей

ежемесячной помощи, но что касается лично меня, я отказался бы от твоих денег, если бы ты

стал на точку зрения Терстеха. Нет, я не оставлю Син в беде – без нее я стану конченным

человеком, а тогда погибнет и моя работа, и все остальное, ибо я никогда уж не оправлюсь и, не

желая быть тебе дальше в тягость, честно объявлю: «Тео, я конченный человек, для меня все

потеряно, помогать мне дальше бесполезно». Живя же с этой женщиной, я сохраню прежнее

мужество и скажу: «Твоя ежемесячная помощь сделает из меня хорошего художника». С Син я

буду работать изо всех сил, со всем возможным напряжением, без нее же я от всего отступлюсь.

Вот как обстоит дело. Ты часто давал мне доказательства того, что понимаешь меня лучше и

относишься ко мне бесконечно добрее, чем другие. Надеюсь, что и на этот раз все останется так

же.

Нас с тобой во многих отношениях связывает подлинная симпатия, и мне кажется, Тео,

что твои и мои усилия не окажутся тщетными. Ты неизменно помогал мне, а я неизменно

продолжал работать; теперь же, поправляясь, я ощущаю, как во мне зреют новые силы.

Я, видишь ли, думаю, что связывающее нас чувство более серьезно, чем злоба Терстеха,

и не может быть сведено на нет вмешательством его или ему подобных.

Но, для того чтобы избежать раздоров и сохранить мир, мы должны постараться

хладнокровно пресечь такое вмешательство. Только не сердись на то, что все это меня так

расстроило. Для Син и для меня это была первая тяжелая минута с самого нашего возвращения

из больницы. Но если ты поддержишь нас, мы постараемся больше не обращать на это

внимания и не расстраиваться попусту.

Напиши нам поскорее: я испытываю огромную потребность получить от тебя письмо. Я

не намерен забивать себе голову разными тревогами и волнениями, потому что быстрее

поправлюсь, когда спокоен. В остальном все идет хорошо: Син и ребенок так милы, хороши и

спокойны, что, глядя на них, душа радуется. Однако стоило Син услышать болтовню Терстеха,

как она увяла, словно лист осенью, да и я тоже.

Я снова разговаривал с врачом, и он дал мне кое-какие лекарства, чтобы по возможности

ускорить мое выздоровление. Я становлюсь сильнее, и лихорадка постепенно проходит.

Теперь, из-за Терстеха, я хочу поскорее послать письмо отцу и маме, хотя, на мой

взгляд, предпочтительнее было бы сделать это попозже. Как только ты пришлешь деньги, то

есть около двадцатого, я напишу домой, хотя охотнее бы подождал, пока они переедут и Син

окончательно окрепнет.

Даже сейчас я считал бы более полезным, куда более полезным, подождать, однако