Ван Гог. Письма

Терстех, видимо, вынудит меня поторопиться.

То, что я пошлю отцу деньги на дорогу, явится, по-моему, доказательством моего

расположения к нему и небольшим знаком внимания, которое, надеюсь, даст нашим понять, что

я ими дорожу.

Словом, напиши мне поскорее, брат, и если все случившееся явится для нас причиной

того, что мы еще сильнее привяжемся друг к другу и еще больше проникнемся взаимным

пониманием и доверием вместо того, чтобы разлучиться из-за вмешательства Терстеха или

иного постороннего лица, я не буду сожалеть о неприятностях, которые мне принесло

сегодняшнее утро. Каков бы Терстех ни был с другими, а я охотно верю, что он лучше, чем

кажется, – для меня он непереносим. Будь на то его воля, я стал бы несчастным и конченным

человеком. Я уверен, что он совершенно невозмутимо смотрел бы, как тонет Син и т. д., да еще

сказал бы, что это – благодеяние для цивилизованного общества.

Если бы и я потонул одновременно с нею, мне было бы все равно. Ибо в тот день, когда

мы снова встретились в больнице у колыбели младенца, мы в достаточной мере осознали, что

обе наши жизни – одно целое.

Полно, брат! Довольно ломать над этим голову. Лучше спокойно заниматься своей

работой, поправляться и мирно существовать изо дня в день.

Нас с Син связывает любовь, нас с нею связывает обет взаимной верности.

А в такие вещи, Тео, людям не подобает вмешиваться, потому что это – самое святое,

что есть в жизни.

Мы с Син хотим одного – чтобы наши дела не обернулись чересчур драматически; мы

слишком полны новой жажды жизни, слишком полны желания работать, трудиться, чтобы не

постараться любой ценой избежать крайностей.

Но если многие, а в особенности ты, разделят в отношении нас точку зрения Терстеха,

нам не выдержать, и дело может кончиться очень печально.

Если же все окажется в порядке, мы будем продолжать борьбу здесь, то есть будем

работать. На первый взгляд такой способ борьбы может показаться очень однообразным и

повседневным, но это далеко не так – чтобы яростно атаковать и упорно защищаться, всюду

требуются мужество и энергия. Мы продержались всю зиму, а теперь, с божьей помощью, опять

немного продвинемся вперед. Я говорю «с божьей помощью», потому что благодарен богу за

тебя и за ту поддержку, которую получил и продолжаю получать от тебя.

Терстех – человек энергичный, но я надеюсь, он не станет тратить свою энергию на то,

чтобы преследовать нас с Син, или на что-нибудь еще в этом же роде. Быть может, он сам

поймет, что не вправе вмешиваться, и спокойно отойдет в сторону. Ему нет до меня никакого

дела, я ему, в сущности, совершенно безразличен, и он поступает так лишь потому, что надеется

тем самым сделать приятное и оказать услугу дяде Сенту и нашему отцу. Мои же интересы и

чувства он не щадит и нисколько с ними не считается. Он приходит ко мне в дом, смотрит на

женщину, которая держит у груди ребенка, с таким выражением, что та содрогается, и, не

сказав ей ни единого приветливого слова (что делают по отношению к молодой матери даже

тогда, когда ее не знают), спрашивает меня: «Это твоя модель или что-нибудь другое?»

Послушай, это же и бесчеловечно и неделикатно!

Я сам не всегда бываю вежлив с людьми, но я во всяком случае посчитался бы со

слабой, маленькой женщиной. О рисунках, о мастерской и пр. Терстех не упоминает пи словом,

но тем больше разглагольствует о моем дяде в Принсенхаге, человеке, которым я совершенно

не интересуюсь и с которым не имею ничего общего, а также о моем отце, решив a priori, что я

с ним не в ладах, хотя наши отношения давно уже улучшились.

Ну, довольно, мой мальчик. Напиши только мне поскорее. Поверь, что сердечное письмо

от тебя исцелит меня гораздо быстрее, чем все пилюли и т. п. Что же касается моего здоровья,

то Терстех не врач и ничего не понимает в моем организме; когда мне понадобятся сведения на

этот счет, я обращусь к своему доктору, а покамест решительно отказываюсь обсуждать такие

вопросы с Терстехом.

Совершенно очевидно, однако, что трудно придумать более удачный способ причинить

вред как Син, так и мне, чем то посещение, которого мы удостоились. Всемерно избегать

повторения его – вот первый рецепт, который мне придется себе прописать. Никогда ни один

врач не говорил мне в таком тоне, как осмелился это сделать Терстех сегодня утром, что во мне

есть нечто ненормальное, что я не способен мыслить и что голова моя не в порядке. Да, ни один