Ван Гог. Письма

разделяет ее эмоции, что весь XIX век как бы чувствуется и присутствует в картине.

Если бы я своими глазами увидел твои картины, колорит их, пожалуй, привел бы меня в

восторг, несмотря ни на что. Но это касается только твоих портретов, причем таких, которые

сделаны тщательно. Портреты – вот что тебе полезно, вот уж где настоящий ты!

Вот описание одной картины, которая сейчас передо мной: вид парка вокруг лечебницы,

где я нахожусь. Направо – серая терраса, часть дома; налево – несколько кустов отцветших

роз и земля – красная охра, – выжженная солнцем, устланная опавшими иглами сосен. Эта

окраина парка окружена высокими соснами; стволы и ветви – красная охра, хвоя – зеленый,

омраченный смесью с черным. Эти высокие деревья вырисовываются на вечернем небе с

лиловыми прожилками на желтом фоне; желтое вверху переходит в розовое, затем в зеленое.

Замыкает вид стена (опять красная охра), а над ней – фиолетовый и охристо-желтый холм.

Гигантский ствол первого дерева расщеплен молнией и опилен, но одним из боковых суков

возносится вверх и низвергается вниз каскадом темно-зеленых ветвей. Этот исполин, мрачный,

как поверженный титан, контрастирует (если смотреть на него как на живое существо) с

бледной улыбкой последней розы на увядающем кусте. Под деревьями пустые каменные

скамьи, темный самшит; желтое небо отражается в луже: недавно был дождь. Последний

отблеск солнца усиливает темную охру до оранжевого. Между стволами там и сям бродят

черные фигурки.

Как видишь, вся эта комбинация красной охры, зеленого, омраченного серым, и черных

штрихов, обозначающих контуры, вызывает ощущение тоски, от которой часто страдает кое-кто

из моих товарищей по несчастью и которую они называют «черно-красной». А мотив огромного

дерева, пораженного молнией, и болезненная зелено-розовая улыбка последнего осеннего

цветка еще больше акцентируют это настроение.

На другом полотне изображено солнце, восходящее над зеленями; линии борозд убегают

вверх по холсту к стене и к цепи лиловых холмов. Поле – фиолетовое и желто-красное. Белое

солнце окружено большим желтым ореолом. Здесь, в отличие от первого холста, я старался

выразить покой, великую безмятежность.

Я пишу тебе об этих двух работах, в особенности о первой, с целью напомнить, что

выразить тоску можно и без всякой оглядки на Гефсиманский сад; а для того, чтобы создать

нечто мирное, успокаивающее, нет необходимости изображать персонажи нагорной проповеди.

Ах, тот, кто зачитывается Библией, поступает, разумеется, мудро и правильно; но

современность настолько сильно владеет нами, что даже когда мы пытаемся умозрительно

оживить для себя прошлое, мелкие события повседневной жизни неизменно нарушают ход

наших размышлений и наши дела поневоле возвращают нас к личным переживаниям –

радости, скуке, страданию, гневу, усмешке!

Библия, Библия! Милле с самого детства воспитывался на ней, он только и делал, что

читал ее! И однако он никогда или почти никогда не писал библейских картин. Коро, правда,

написал «Сад Гефсиманский» с Христом и звездой пастуха – и как возвышенно! В его

творчестве чувствуются Гомер, Эсхил, Софокл, а иногда и Евангелие – но настолько же

незаметно, насколько у него всегда преобладают современные, общие всем нам чувства. Ты

скажешь: а Делакруа? Делакруа, да! Но тогда тебе придется совсем по-иному изучать, да,

изучать историю, чтобы поставить все на свое место.

Итак, старина, с библейскими картинами ты дал маху. Это ошибка, хотя не каждый

способен совершить такую ошибку. Ну что ж, ты ее осознаешь, и ото будет, смею заверить,

потрясающе здорово. Иногда, чтобы найти свою дорогу, нужно поплутать. Возьми же реванш,

нарисовав твой сад таким, как он есть, или что-нибудь другое. Как бы то ни было, искать

возвышенное, благородное в фигурах – это очень хорошо; твои этюды свидетельствуют о

сделанном усилии, значит, время потрачено не впустую. Уметь делить холст на большие и

сложные планы, находить контрасты линий и форм – все ото, конечно, техника, трюки, кухня,

если хочешь, но в конце концов это свидетельствует о том, что ты все полнее овладеваешь

своим ремеслом, а это – отлично.

Как ни мерзко, как ни трудно заниматься живописью в наши дни, тот, кто избрал ее

своим ремеслом и усердно работает, – тот человек долга, надежный и верный. Общество часто