Ван Гог. Письма

крестьяне, несущие на ферму теленка, только что родившегося в поле. Вот это, друг мой,

чувствовали все люди, начиная от Франции и кончая Америкой. И после этого вы хотите

возродить средневековые шпалеры? Действительно ли таковы ваши искренние убеждения?

Конечно, нет! Ты умеешь делать вещи получше и знаешь, что должен стремиться к

возможному, логичному, правдивому, даже если тебе придется отказаться от парижских штучек

бодлеровского толка. Насколько я предпочитаю Домье этому господину!

«Благовещение», благая весть – но о чем? Я вижу фигуры ангелов, на мой взгляд,

весьма элегантных, террасу с двумя кипарисами, которые мне очень нравятся; в картине масса

воздуха, света. Но как только проходит первое впечатление, я спрашиваю себя, не

мистификация ли это, и все эти статисты мне уже больше ничего не говорят.

Но довольно! Надеюсь, ты понял: я жажду услышать, что ты делаешь такие вещи, как

твоя картина «Бретонки на лугу», находящаяся у Гогена, так дивно скомпонованная,

отличающаяся таким наивно изысканным колоритом.

А ты хочешь променять это – скажу прямо – на искусственность и притворство!

В прошлом году ты написал картину, по рассказам Гогена я представляю ее себе

примерно так: на траве переднего плана фигура девочки в белом или голубом платье; на втором

плане – опушка букового леса, почва усеяна красными опавшими листьями; картину

вертикально пересекают зелено-серые стволы.

Волосы, как я себе представляю, образуют цветовое пятно, необходимое в качестве

дополнения к белому платью: черные, если платье белое, и апельсиновые, если платье голубое.

До чего же, сказал я себе, прост мотив и как он умеет создавать изящество из ничего!

Гоген говорил мне и о другом мотиве: три дерева и ничего больше – эффект оранжевой

листвы на синем небе; но все резко подчеркнуто, решительно и откровенно разделено на планы

противоположных цветов. В добрый час!

И когда я сравниваю вот такое с твоим кошмарным «Христом в саду Гефсиманском»,

мне, ей-богу, делается грустно. Так вот, настоящим письмом я, в полный голос и не боясь

накричать на тебя во всю силу своих легких, снова требую: стань опять самим собой.

«Крестный путь» – ужасен. Разве гармоничны в нем цветовые пятна? Я не прощу тебе

банальности – именно банальности композиции. Когда Гоген жил в Арле я, как тебе известно,

раз или два позволил себе увлечься абстракцией – в «Колыбельной» и «Читательнице

романов», черной на фоне желтой полки с книгами. Тогда абстракция казалась мне

соблазнительной дорогой. Но эта дорога – заколдованная, милый мой: она сразу же упирается

в стену.

Не спорю: после жизни, полной смелых исканий и единоборства с природой, можно

рискнуть и на это; но что касается меня, я не желаю ломать себе голову над подобными вещами.

Весь год я работал с натуры, но думая ни об импрессионизме, ни о чем другом. Тем но менее я

еще раз дал себе волю и потянулся за звездами, которые оказались слишком велики, и вот снова

неудача. Теперь с меня довольно!

Итак, в настоящий момент я работаю над оливковыми деревьями, ищу различные

эффекты серого неба, противопоставленного желтой почве и зелено-черным пятнам листвы; в

другом случае земля и листва – лиловые, а небо желтое; потом земля красной охры, а небо

розово-зеленое. Что ж, меня это интересует больше, чем все вышеназванные абстракции.

Если я не писал тебе так долго, то лишь потому, что, борясь со своей болезнью и

стараясь успокоиться, я не имел желания спорить и считал все эти абстракции опасными для

себя. Когда спокойно продолжаешь работать, хорошие сюжеты приходят сами собой;

необходимо прежде всего вновь погрузиться в действительность, без заранее обдуманного

плана, без всех этих парижских предубеждений. Впрочем, я очень недоволен истекшим годом,

разве что он послужит прочным фундаментом для будущего. Я как мог проникся атмосферой

невысоких гор и оливковых рощ; посмотрим, что из этого выйдет. Мне не нужно ничего, кроме

нескольких клочков земли, колосящейся пшеницы, оливковой рощи, кипариса – его, кстати, не

так-то просто сделать.

Я спрашиваю тебя, любителя и знатока примитивов, почему ты, как мне кажется, не

знаешь Джотто? Мы с Гогеном видели еще одну его маленькую работу в Монпелье – смерть

какой-то святой. Выражение ее страданий и экстаза настолько человечно, зритель настолько