— На этот раз ты и в самом деле перешел все границы, Цемах, — сказала мама. — Ведь парню только одиннадцать. Что же ты собираешься подарить ему в день бар-мицвы? [17] Бар-мицва (буквально "сын заповеди") — достижение еврейским тринадцатилетним мальчиком совершеннолетия; с этого момента мальчик считается взрослым, т. е. несет ответственность за свои поступки и может исполнять все религиозные заповеди.
— Верблюда, — спокойно ответил дядя Цемах.
Ответил так, будто заранее был готов к этому вопросу.
Папа сказал:
— Быть может, стоит подумать, Цемах, к чему все это может привести?
Я не дождался дядиного ответа, мне было все равно, к чему это может привести. Весь во власти сумасшедшей радости и гордости я помчался с велосипедом на задний двор, туда, где меня никто не мог увидеть. Я расцеловал руль, потом поцеловал несколько раз тыльную сторону ладони и заорал шепотом:
— Господи Боже, Господи Боже, Господи Боже!
И вдруг вырвался из моей груди дикий вопль "Ги-ма-ла-и!!"
Затем я прислонил велосипед к дереву и подпрыгнул высоко вверх. Чуть успокоившись, я заметил отца. Он возвышался надо мной, стоя в проеме окна, и наблюдал. Нарушив долгое молчание, отец произнес:
— Ладно. Пусть будет так. Я прошу лишь одного: мы с тобой заключим сейчас небольшой договор. Ты будешь кататься на своем велосипеде не более полутора часов в день. Ты всегда будешь ездить по правой стороне дороги, даже если улица пустынна. И ты не выедешь за пределы улиц Малахи, Цфания, Зхария, Овадия и Амос. На улицу Геула ты не поедешь, там всегда носятся британские шоферы из лагеря «Шнеллер»; они зачастую пьяны или попросту рады делать нам пакости, а иногда — и то, и другое вместе. И, пожалуйста, сделай милость, на перекрестках действуй с умом. Дядя Цемах воскликнул:
— Взвейтесь, соколы, орлами!
Мама:
— Да, да, только осторожно.
Я сказал:
— Ладно. Пока.
И лишь когда отдалился от них, крикнул:
— Все будет в порядке! — и выкатил велик на улицу.
Как смотрели на меня мои одноклассники и соседские дети, большие и малые!
Краешком глаза, чтобы они не заметили, я тоже посматривал на них и видел зависть, презрение, злобу.
А мне-то что, мне безразлично.
Медленно, словно участвуя в какой-то процессии, я прошествовал перед ними, ведя одной рукой свой велосипед под носом у всех вдоль тротуара. На моей физиономии застыло безразлично-лицемерное выражение, будто я хотел сказать: "Ничего особенного. Просто велосипед «Ралли». Вы, конечно, можете лопнуть на месте, ну и пожалуйста, это на вашей совести, а мне до этого дела нет".
Тут уж Эли Вайнгартен не сдержался. Он смотрел на меня, будто ученый, открывший какое-то странное ползучее существо:
— Гляньте, ребята! Для Сумхи купили девчачий велосипед! Без рамы.
— Скоро купят ему платье для субботы, — сказал Бар-Кохба Соколовский, который даже не удостоил меня взглядом, а сосредоточился на том, что с превеликой осторожностью подбрасывал в воздух разом две монеты, ловя их ладонью.
— К волосам Сумхи пойдет розовая ленточка (голос Тарзана Бамбергера).
— Они с Эсти станут подружками — водой не разольешь (снова Бар-Кохба).
— Только Эсти уже носит лифчик, а у Сумхи пока ничего нет (подлый Эли Вайнгартен).
Тут же на месте я решил: хватит! С меня довольно!
Я не стал ругаться и ломать им кости, я только покрутил указательным пальцем левой руки у виска (как это делал дядя Цемах, когда при нем упоминали имя британского министра иностранных дел лорда Бевина [18] Бевин Эрнест (1881–1951) — английский политический деятель, в 1945–1950 гг. занимал пост министра иностранных дел в правительстве Великобритании, выступал против создания еврейского государства, препятствовал иммиграции евреев в Палестину.
) и, не медля ни минуты, вскочил в седло и помчался в сторону спуска на улицу Цфания.
Пусть себе говорят.
Пусть лопнут.
А я? Мне наплевать.
И кроме того, я из принципа не начинаю драку с теми, кто слабее меня. И при чем тут Эсти? Какая еще Эсти взбрела им в голову? И вообще, еще сегодня я сматываюсь отсюда на своем новом велике на юг, через Катамон и Талпиот, через Бет-Лехем, Хеврон и Беер-Шеву, через Негев и Синайскую пустыню, прямо в сердце Африки, к истокам реки Замбези — мужественный и одинокий среди всех этих кровожадных подростков.
Но уже в пути, в конце улицы Цфания, я спросил себя: почему эти подлые мальчишки так ненавидят меня? И в тайниках совести я вдруг обнаружил, что сам кое в чем виноват.
Читать дальше