Кэтрин Фолкнер - Гринвич-парк

Он говорит так, будто я знаю, о чем речь. А я молчу. Только моргаю в ответ. Он поднимает на меня глаза, в них блестят слезы.

— Разве она вам не рассказывала? — Чуть качнув головой, Джон опускает взгляд. — Ну да, разве о таком станешь распространяться, — бормочет он. — Просто я думал, вы с ней были близки.

Я плотно сжимаю губы. Мне хочется крикнуть: Мы не были близки. Мы даже подругами не были. Ко мне это не имеет никакого отношения. Она мне никто. Я понимаю, что больше не хочу видеть этого человека в своем доме. Пусть немедленно убирается. Но его будто прорвало. Он говорит и говорит, словно не может остановиться:

— Она звонила мне каждую неделю. До того дня, когда вы устроили праздник. Тогда это было в последний раз. С тех пор она не объявлялась. По ее голосу я понял, что она полна предвкушения. Сказала, что на вечеринке будет какой-то человек. Важный для нее человек.

Я чувствую, как мои плечи каменеют.

— Она назвала его по имени?

Джон сморкается в носовой платок, который вытащил из-под манжеты.

— Нет. Сказала, что скоро мне позвонит. И… не позвонила.

Он всхлипывает, крупные слезы катятся по его щекам. Я иду к входной двери, где оставила сумку с вещами для больницы, из бокового кармана достаю пачку бумажных салфеток. Джон берет их с благодарностью.

Что делать? Не часто приходится видеть плачущих взрослых мужчин. Неуклюже я наклоняюсь к нему, беру его за плечо.

— Послушайте, может, вам стоит поговорить с ее матерью, — советую я, — раз она сказала, что поедет к ней. — Помолчав, я добавляю: — Полагаю, вы не живете с ней вместе, но все же…

Джон прищуривается, удивленно глядя на меня.

— Это вы о чем? — сердито спрашивает он. — Она не могла сказать, что поедет к матери.

— Да нет же. Именно это она и сообщила мне на следующий день после вечеринки. Это я и пыталась сказать вам чуть раньше. Она прислала сообщение, написала, что какое-то время поживет у матери. Полиция разве не поставила вас в известность?

Джон таращится на меня, как на сумасшедшую.

— Она не могла это написать, — стоит он на своем. Судя по голосу, он на грани срыва.

— Могла. По ее словам, именно туда она отправилась. Поэтому я не беспокоилась.

У Джона дрожат руки.

— Ее матери нет в живых.

Теперь уже у меня от изумления глаза лезут на лоб.

— Что-о?

— Она умерла. Почти пятнадцать лет назад.

Ошеломленная, я беру свой телефон, показываю ему SMS.

— Вот, сами можете убедиться.

Джон выхватывает у меня телефон, держит его в трясущихся руках, глядя на дисплей. Потом роняет, как камень, словно он жжет ему руки.

— Вы это показывали полицейским?

— Конечно.

Джон очень взволнован.

— Хелен, не знаю, кто прислал вам это сообщение, — произносит он с дрожью в голосе, — но это была не Рейчел.

Говорят, дни лучше не считать, но что еще остается? Девять месяцев меня то и дело спрашивают, когда мне рожать, и я из раза в раз, как попугай, повторяю дату. Мне всегда кажется, что под этим вопросом те, кто задает его, подразумевают: когда же ты перестанешь занимать так много места? Когда уже сдуешься?

Разумеется, мне и прежде устанавливали даты родов. Даты, до которых я не дохаживала. Однако в отношении этой у меня изначально было другое восприятие. Когда я пришла к врачу и сообщила о своей беременности, он надел очки и произнес: «Так, секундочку. Сейчас определим, когда вам рожать». «Не нужно, — сказала я. — Я уже подсчитала. По онлайн-калькулятору». В лице доктора отразилось разочарование. «Вот как? А давайте я все же посмотрю?».

У меня сложилось впечатление, что это доставляет ему удовольствие. Что это одно из немногих светлых мгновений за весь его рабочий день, в течение которого ему приходится иметь дело с сыпью, ипохондрией, смертью и прочими малоприятными проблемами.

В общем, я согласилась, и он вытащил из стола специальное небольшое устройство — два соединенных между собой картонных круга с двумя маленькими окошечками. Первое он сдвинул на дату начала моей последней менструации, и в нижнем появилась предполагаемая дата родов. 26 ноября. Ничем не примечательная дата. Никаких тебе неудачных совпадений, тринадцатых чисел, счастливых или несчастливых предзнаменований. На этот раз ничего такого, подумала я. На этот раз.

И вот эта дата наконец наступила. Казалось бы, я должна быть взволнована. Сбывается моя давняя мечта. Я рожу, говорю я себе, теперь уже вот-вот. У меня будет ребенок. Бесполезно. Я вообще ничего не чувствую. Как будто мне сделали анестезию. Ни радости, ни грусти. Я пытаюсь представить, как держу на руках малыша, надеваю на него его первый костюмчик, тот, что с пингвинятами, и такую же шапочку. Эти вещи, аккуратно сложенные, лежат в моей больничной сумке. Но меня не покидает ощущение, что я ищу ответы в пустой комнате.