Кэтрин Фолкнер - Гринвич-парк

— Хелен, можешь сейчас встретиться со мной?

— Кэти, я уже в постели. Сил нет.

— Охотно верю, откуда тебе их взять… Ты уж прости за беспокойство.

Я слышу в трубке приглушенный гомон голосов, несущийся откуда-то из глубины на другом конце линии. По-видимому, Кэти в пабе.

— Послушай, я сейчас в конце твоей улицы, — говорит она, понижая голос. — В «Плюмаже». Подойдешь, а? Прошу тебя. — Помолчав, она добавляет: — Это важно, иначе я не стала бы настаивать.

— Так, может, сама ко мне придешь?

Она настаивает.

— Хелен, прошу тебя. Всего на десять минут.

Я медленно одеваюсь и тащусь в паб. Зимний ветер кусает пальцы. В воздухе трещит мороз. Жаль, что я не подумала надеть перчатки. Иду еле-еле, неровным шагом, опасаясь поскользнуться на льду. Тротуар песком не посыпан. Свет уличных фонарей отражается от ледяной корки, затянувшей лужи.

Наконец я у паба. Открываю дверь. Мое лицо обдает теплом. Кэти заняла столик у дальней стены. При виде меня она радостно улыбается, бросается ко мне, помогает сесть.

— Не беспокойся, — бормочу я. Стряхнув с брюк тающий снег, грузно опускаюсь на зеленое кожаное сиденье в кабинке. Я чувствую себя огромной. Такое ощущение, что ребенок поглотил меня, целиком и полностью узурпировал мое тело. Какой-то мужчина помогает сдвинуть стол, чтобы я сумела втиснуться на сиденье.

— Пойду принесу что-нибудь выпить.

Коротая время за ожиданием, я обвожу взглядом зал. Когда в следующий раз мне удастся побывать в пабе? Этот довольно славный, уютнее, чем я его помню. В камине стреляет огонь, каминная труба увешана подковами, хлипкие полки до отказа уставлены серебряными пивными кружками и пыльными старыми бутылками с моделями судов внутри. Зал наполняет тихий гул голосов, пахнет сидром и глинтвейном. Над стойкой бара висят украшения кричащих зеленых, красных и золотистых цветов. Так ведь почти декабрь. А я даже не вспомнила про Рождество. Словно время идет вперед без меня. Я застряла в том вечере, когда она исчезла.

Возвращается Кэти. Мне она взяла что-то безалкогольное, себе — большой бокал красного вина. Она ставит напитки на стол, заключает меня в кольцо своих рук, которые не сходятся на моем животе.

— Хелен, уже вот-вот, — отмечает Кэти.

Вид у нее встревоженный: плечи напряжены, брови насуплены. До моего прихода она уже выпила вина. Пустой бокал стоит посреди стола рядом с обрывками картонной подставки под пиво, которую она изодрала в хлам. Одной рукой Кэти то и дело закладывает за правое ухо прядь волос.

— Спасибо, что уважила, — издалека начинает она. — Я давно здесь сижу, не заметила, как снег посыпал. — Кэти морщится. — Надеюсь, ты нормально дошла.

Глянув на дверь, она отпивает глоток вина. Под ее глазами пролегли темные круги.

Я меняю позу.

— Что стряслось? Ты сказала, что это важно.

Кэти вздыхает.

У меня екает сердце, едва я замечаю безысходность в ее лице. Она еще ничего не успела объяснить, а я уже знаю, что она скажет:

— Это касается Рейчел.

Поезд ныряет в туннели из шлакобетонных блоков, вновь выныривает под открытое небо. Мимо проносятся незнакомые городские пейзажи: огромные призрачные башни из синего и зеленого стекла; серая гладь воды в районе доков. Вдоль реки — нескончаемая череда многоквартирных домов, задними фасадами смотрящих на железную дорогу. Крошечные балконы заставлены уличной мебелью. На одном — пластмассовая машина и детский трехколесный велосипед. Окна громадных офисных зданий из стекла и бетона все еще озарены, светятся экраны компьютеров, работают люди, даже в столь поздний вечер пятницы.

Я не планировала сюда ехать. Думала, выслушаю Кэти, вернусь домой, полежу в ванне, надену пижаму, закажу что-нибудь из кафе для Дэниэла, когда он наконец придет с работы. Но, увидев фото, что Кэти нашла в клубе, я и опомниться не успела, как очутилась в поезде. На пути к Чарли. Дэниэлу я отправила сообщение, чтобы он ложился спать, не дожидаясь моего возвращения.

В районе Саут-Ки колея начинает изгибаться. На резких поворотах у меня сводит живот. Давненько я не навещала брата. Не могу сказать, что поездка к нему доставляет мне удовольствие. Поезд, отражающийся в искажающих зеркальных панелях небоскреба, выглядит как яркая игрушка. Сотрясаясь, он мчится мимо пустырей Мадчута, Уэстферри, Лаймхауса. В Шедуэлле пересадка, крутая лестница. Чувствую, у меня вспотели подмышки.

Из окна поезда надземки до Далстона я вижу другую картину. Садовые участки, малоэтажные жилые дома с длинными кирпичными балконами. Парки с детскими площадками кричащих цветов, юнцы в капюшонах, бездельничающие на качелях. Подростки, велосипеды для экстремального катания, большие собаки.