Кэтрин Фолкнер - Гринвич-парк

Теперь я жалею, что разрешила Дэниэлу на этой неделе работать допоздна. Я знаю, что мне будет очень его не хватать, когда у меня наконец-то начнутся роды, когда появится ребенок. Но дни становятся все короче и короче, ночи — длиннее и длиннее. Серена мне не перезванивает. Зато постоянно наведываются следователи, перепроверяют наши показания. Мне одиноко в компании призрака Рейчел, который чем-то гремит, расхаживая по безлюдному дому, где половина мебели накрыта чехлами.

Я непрерывно смотрю программы новостей, но передают одни и те же известные факты. Ответов нет. Только вопросы. Что стряслось с Рейчел? Где она? Куда подалась?

Кажется, что каждый час моей жизни растягивается до бесконечности. За окном падает снег, первый в этом году. Белые хлопья кружат, роятся, но снежный покров не ложится. Лишь несколько снежинок застревают в щелях между брусчаткой, на голых ветках боярышника. В доме холодно. Не без труда я развожу огонь в камине, вывалив остатки угля на растопку поверх скомканных газетных листов.

Сижу в мягком кресле в гостиной. У моих ног трещит пламя, а я смотрю в окно на палисад. Пытаюсь читать, но только и делаю, что прислушиваюсь к себе. Жду какого-нибудь знака — малейшего сдвига, укола боли.

Жду с нетерпением. Скорей бы уж роды, катаклизм, о котором все говорят. Завершение одного периода жизни и начало другого. Как прежде уже не будет, утверждают знающие люди. А именно этого я и хочу, больше всего на свете. Трансформироваться, скинуть кожу застоя, в котором я увязла, не зная, чем заполнить свое время, кроме как мыслями о Рейчел. Мыслями о том, где она может быть, что с ней могло случиться. И другими, которые я пытаюсь вытеснить из своего сознания. Что я такого сделала, раз она ушла? За что я в ответе?

Вчера я ходила в клинику, на плановый осмотр. В сопровождении Дэниэла. Мне сказали, что меня обследуют. Сжимая руку Дэниэла, я смотрела на дешевые потолочные плитки и пыталась их сосчитать. Десять по горизонтали, пятнадцать по вертикали.

— Ты молодец, так держать, — подбадривал меня Дэниэл. Голос у него был невыразительный, словно он повторял отрепетированную фразу. Стараясь дышать ровно, я взглянула на мужа. В другой руке он держал мобильный телефон, проверяя рабочую электронную почту.

— Шейка укоротилась до сантиметра, — сообщила акушерка. — Это хорошо. Уже недолго осталось. Может, давайте простимулирую, ускорю процесс?

Кивнув, я вжалась подбородком в грудь и вцепилась в край простыни. Меня пронзила острая, как нож, нестерпимая боль. Я вскрикнула. Эхо моего голоса разнеслось по больничному коридору. Я непроизвольно впилась ногтями в ладонь Дэниэла. Вздрогнув, он поднял голову от телефона и в ужасе уставился на акушерку. Боль наконец утихла. Тяжело отдуваясь, я тоже обратила на нее взгляд. Глаза застилали жгучие слезы.

— Я не знала, что так будет.

Акушерка сняла перчатки и рассмеялась, глядя на нас.

— Это еще что! Вот погодите, начнутся схватки… — Потом она увидела мое лицо и улыбка на ее губах угасла. — Простите, — произнесла она. — Для некоторых женщин стимуляция шейки матки бывает чуть более болезненной. Не волнуйтесь. Все будет хорошо, — Она отвернулась к компьютеру и принялась печатать, фиксируя свои наблюдения.

Стимуляция не помогла. Схватки не начинались. В четыре часа уже смеркается. Солнце опускается за холм. В саду паутина теней, отбрасываемых кустами, удлиняется и постепенно растворяется в сумерках. Я заворачиваюсь в одеяло. Убеждаю себя, что многие рожают ночью. Может, и я сегодня вечером начну рожать. Перебираюсь на диван, сижу, вперившись в потолок. Каждый завиток, каждую трещинку гипсовой лепнины я знаю как свои пять пальцев.

Проходит еще час. Ничего. Отбрасываю в сторону одеяло, встаю и принимаюсь наводить порядок в одном из выдвижных ящиков. Вскоре мне это надоедает. Я задвигаю ящик, завариваю чай и сажусь за кухонный стол. Открываю книгу, которую читаю, но сосредоточиться на чтении не могу. После каждого абзаца внимание рассеивается. Я возвращаюсь в гостиную, пытаюсь поудобнее улечься на диване. Закрываю глаза. И в воображении снова всплывает ее лицо.

Огонь в камине догорает. Раскаленные докрасна тлеющие угли постепенно превращаются в серую золу, легкую и воздушную, как снежные хлопья за окном. Наконец, устав ждать, я пораньше ложусь спать, но заснуть не получается.

В половине девятого звонит мой телефон. Это Кэти. Я спрашиваю ее о Рейчел, слышала ли она о ней что-нибудь на работе. Кэти на мои вопросы не отвечает.