Кэтрин Фолкнер - Гринвич-парк

— Да, это мысль, — киваю я. Дэниэл вертит шеей. Он все еще бледен.

— А знаешь что? Я, пожалуй, схожу на пробежку. Побудешь одна, ладно?

— Что? — ошеломленно моргаю я.

— Я не долго.

— Дэниэл, но ты же только что из душа. И вид у тебя больной.

— Я абсолютно здоров.

У меня опять все плывет перед глазами.

— Ладно, — бормочу я. — А я немного полежу.

Я слышу, как за ним закрывается входная дверь, слышу его тихие шаги на дорожке. Снимаю пальто и ложусь под одеяло. Набираю сообщение Рейчел. Отправляю. К моему облегчению, через десять минут приходит ответ — для нее нехарактерно длинный. Она пишет, что жива-здорова. Сожалеет, что мы повздорили. Решила, что какое-то время поживет у мамы. Надеется, что мы по-прежнему подруги. Желает мне удачи с ребенком.

Я пытаюсь расслабиться. Убеждаю себя, что она жива-здорова, у нее все хорошо. И она покинула нас. Действительно ушла. Но почему-то в глубине души чувствую, что это еще не конец.

Болезнь настигла маму, когда мы еще были маленькими, и периодически возвращалась к ней всю ее жизнь, как перелетные птицы, за которыми мы вместе наблюдали в парке. До конца излечиться ей не удавалось. И постепенно болезнь поглотила ее, как вода в наполняющейся ванне, которую невозможно остановить. Она промерзла в ней, промерзла изнутри. Посему, когда мама в тот день на скорости девяносто миль в час резко свернула на разделительную полосу, нас больше всего удивило то, почему это не случилось на много лет раньше. И еще — как она решилась на это, если с ней в машине сидел папа. Это понять было труднее всего.

Вода, что поглотила маму, едва не залила и меня. Несколько раз, в более юные годы, я была на грани. Именно поэтому мама с папой отправили меня учиться в тот же университет, где получал образование мой брат — чтобы было кому за мной приглядывать. Именно поэтому они так обрадовались, когда я познакомилась с Дэниэлом. Думаю, с появлением в моей жизни Дэниэла я стала для родителей меньшей обузой.

Какое-то время я чувствовала себя превосходно. Но потом вода снова чуть не захлестнула меня — когда спустя всего несколько месяцев после гибели мамы с папой я потеряла и своего первого ребенка. Никогда не забуду, как его уносили — в серебристом почкообразном лотке, накрытом куском бумажного полотенца. Как мусор. Словно он был ничто. Мне сказали, что я не захочу это видеть. Но я хотела, хотела. Заявила, что мне все равно, как он выглядит. Что он — мой. Что для меня он — само совершенство.

Но они покачали головами и влили мне в рот какую-то тошнотворно-сладкую жидкость, после чего я провалилась в забытье, лежа на бумажной подушке. Когда очнулась, вокруг было все то же самое: квадратные белые лампы, пикающие приборы, жесткая постель, ощущение пустоты в теле. Только теперь к моей руке была подсоединена какая-то трубка, и у меня больше не было сил горевать.

По возвращении домой из больницы я часами лежала в ванне за запертой дверью. Дэниэл перестал стучаться, а я постепенно ногтем отколупала всю шелушащуюся белую краску на подоконнике. Ее частички падали в ванну и плавали на поверхности воды, как снежные хлопья. В окно я видела Лондон, реку, устланную темным покрывалом ночи. От своего отражения в зеркале я отворачивалась. Вода остывала, и мне хотелось, чтобы она накрыла меня с головой.

Позже Дэниэл забрал из крематория его прах. Он спросил меня, как я хочу с ним поступить. Я не знала. Тогда я ничего не хотела делать. Я была сломлена, мною владела безысходность. Мне хотелось одного — заснуть вечным сном, в земле. Вместе с моим ребенком. Мне не нужен был прах. Я хотела гулять с ним в парке, катать его на качелях. Хотела чувствовать тепло его тела. Хотела лежать с ним, закрыв глаза.

Дэниэл клялся, что никогда меня не бросит. Я ему не верила. Тем более что с нами это происходило снова и снова. Зачем ему оставаться со мной, если это все, что я могу ему дать? Больницы, кошмары, кровотечения, страдания, мертвых младенцев. Он был прикован к этому, к моему бесполезному телу: раздутому, кровоточащему, обезображенному шрамами беременности и родов, но безжизненному, не способному к деторождению. Во мне укоренялось ощущение, что я уже мертва.

Какое-то время я жила как в тумане, а потом мы начинали «выходить в свет». Дэниэл считал, это должно помочь. Я так не думала. Знала, что Дэниэл рано или поздно бросит меня. Я же видела, каково ему со мной.

Пока я принимала седативные средства, было легче, главным образом потому, что я фактически ничего не чувствовала. Но порой это бесчувствие меня пугало. Мне не хотелось быть безразличной к своим утратам. Я хотела скорбеть по своим детям. Это все, что во мне оставалось от материнства.