Кэтрин Фолкнер - Гринвич-парк

— Хелен?

Она оборачивается. На лбу блестит испарина, серо-голубые глаза запали. Кажется, что ей жарко и холодно одновременно. Видно, что она возбуждена чуть ли не до безумия. Когда ей удается сосредоточить на мне взгляд, я замечаю, что зрачки у нее расширены. Такое впечатление, что она не сразу узнала меня.

— Серена. — В голосе Хелен слышится облегчение. — Я тебя не видела.

Она поднимает к лицу дрожащую руку, манжетой кардигана вытирает нос.

— Тебе плохо? У тебя ветка в волосах. — Я снимаю сучок с ее макушки. Волосы Хелен — это нечто экстраординарное. Ярко-рыжие. Огненные. Она с благодарностью смотрит на меня. Говорит, что ходила в сад. Видела Монти у костра. Пыталась вернуть его в дом…

Тут на ее лице мелькает смятение. Словно облако на мгновение затмевает солнце.

— Вроде я кого-то побеспокоила. Точнее, их там было двое. В дальней части сада…

Я морщусь, сочувственно улыбаюсь. Ничего удивительного. С тех пор, как разожгли костер и гости начали опустошать винотеку родителей Хелен, вечеринка постепенно приобрела характер вакханалии. Сад затягивала мгла от дыма костра. Появился запах марихуаны. Столовая и гостиная превратились в дансинг. Но вообще-то, если говорить о вечеринках, эта, в доме Хелен, удалась на славу. Правда, народ уже расходится. Еще остается кое-кто из странных типов. Бродят туда-сюда, сидят развалившись в креслах Хелен, курят в кустах.

Пальцами я приглаживаю ее волосы, убираю ей за ухо одну выбившуюся прядь, как малому ребенку. Она едва ли это замечает. Смотрит в сад.

— Серена, там мои умершие детки, — тихо произносит Хелен. — Я тебе говорила?

Она не говорила. Дэниэл рассказывал. Как они вдвоем их хоронили под дождем, приникая друг к другу. Дрожащими руками развеивали четыре маленьких мешочка с пеплом над клумбами, где посадили четыре куста степной розы. Каждый в память об утраченном сердечке.

Я не отвечаю. Ладонью поглаживаю ее по спине, от лопаток до поясницы.

— Я сегодня жутко поскандалила, — вдруг сообщает она. — С Рейчел. Сказала ей, чтоб убиралась из нашего дома.

Я смотрю на часы, что висят на кухне. Второй час ночи.

— Хелен, не надо об этом волноваться, — говорю я ей. — Уже поздно. Давай выпьем.

— Мне нельзя, — машинально бормочет она, шмыгая носом.

Бедная Хелен. Сколько же всего ей пришлось пережить. Я поворачиваюсь к ней лицом, беру ее за руку.

— Хелен, — шепчу я. — Ты очень сильная, сильнее, чем ты думаешь. И ребеночек твой тоже сильный. С ним все будет хорошо. Теперь ты ему не навредишь. Даже если выпьешь со мной бокал вина.

Хелен слабо улыбается мне. Но она на удивление непреклонна. Отвечает мне, глядя прямо в глаза: — Нет уж, я лучше чай. Пожалуй, налью чашечку и возьму с собой.

Что ж, чай так чай.

Я возвращаюсь в дом. Уже гораздо позднее, чем я думала. Музыки больше не слышно. Весь этот хаос — строительный мусор, тлеющие уголья и битое стекло — быстро приводят меня в чувство. Бедная Хелен. Она была права. Вечеринка переросла в разгульный шабаш. Пожалуй, я поступила опрометчиво, уговорив ее устроить празднество, ведь ей скоро рожать. А Чарли чем думал? Разве можно было приглашать столько народу?

На кухне одна только Серена. К моему удивлению, она занимается уборкой. Вымыла все бокалы и теперь выскабливает все кухонные поверхности, оттирая красные винные пятна. Волосы она собрала на макушке в небрежный пучок. Хозяйственные перчатки на длинных худых руках Серены смотрятся просто комично. Банки и бутылки она сложила в зеленый мусорный пакет. Возможно, я ее недооценивала.

— Чаю хочешь? — предлагает она, увидев меня. — Я только что заваривала для Хелен.

— Спасибо, обойдусь.

Я замечаю у чайника бутылек с таблетками — вроде бы от головной боли. Пожалуй, приму одну, думаю я.

— А где Хелен?

— Спать пошла. А я вот решила взяться за уборку, — говорит Серена, с улыбкой показывая на бардак вокруг.

— Давай помогу, — киваю я.

Он говорит ей, что подежурит немного — для верности. Новые сюрпризы им не нужны. Она уходит. Он слышит, как она двигается по дому — будто привидение. Под ногами скрипят половицы. Дом изо всех сил старается не выдать своих секретов.

Когда сидеть в доме становится невыносимо, он гасит свет и выходит на улицу. Прихватив бутылку виски. Пьет, ждет, пьет, пока в горле не начинает саднить. Он ждет утра, словно утро должно даровать ответ. Но время подходит, а утро все не наступает. Темно, очень темно.