Грег Диналло - Фиаско

— Но это же, наверное, не единственный источник, откуда поступает товар? — предположил я.

— Что вы имеете в виду? — спросил длинноволосый, бросив на меня быстрый взгляд.

— Да слышал я, поскольку некоторые награды стоят больших денег, их воруют, все равно как драгоценности какие, верно ведь?

— Воруют? — обидевшись, резко бросил он, а торгаши угрожающе сдвинулись. — Так вы, значит, считаете, что мы скупаем и перепродаем краденое?

— Нет, да нет же, что вы! Я просто не так выразился! Как бы это сказать поточнее, ну, почему не предположить, что награды были… утеряны, а затем случайно найдены кем-то и проданы вам? — Я совсем запутался в поисках подходящих к случаю формулировок.

Они как-то неуверенно переглянулись, некоторые нехотя кивнули, а длинноволосый согласно подтвердил:

— Да, такое возможно.

— В таком случае можно ли определить, кому они принадлежали?

— Так вы хотите знать, можно ли установить, кому ранее принадлежал утерянный орден или несколько орденов, предлагаемые к продаже?

— Ага.

— Да это все зависит от… — Он нагнулся к лежащему рядом одеялу, выбрал несколько наград и стал объяснять: — Посмотрите, на одних орденах есть номера, на других выгравированы инициалы, а то и фамилии награжденных, есть же награды без всяких номеров пли надписей. А почему вас это интересует?

— Да просто любопытствую, — ушел я от ответа. Было бы глупо рассказывать им про убийство и украденные медали. Чтобы переменить тему, я задал другой вопрос:

— По вашим наблюдениям, кто покупает ордена и медали?

— Да самые разные люди. Коллекционеры, продавцы нумизматических магазинчиков, пенсионеры, наконец.

— Многие ведь хотят пользоваться льготами, — уточнил другой торговец, — получать привилегии, покупать в магазине без очереди, проходить туда, куда простых смертных не пускают.

— Можно, кстати, пролезть без очереди в переполненный трамвай пли в автобус, — вступил в разговор третий торговец. — Я не говорю, что с их помощью легче достать билеты на рок-концерт или на финал футбольного кубка.

— Неплохие льготы. Жаль, что у меня нет таких. Торгаши весело заржали. Напряженность между нами спала, а тот, с писклявым голоском, преподнес мне даже набор значков — дешевых памятных сувенирчиков, прикалываемых к лацканам пиджаков, — их продают, почитай, в каждом киоске. Там и Святой Георгий на коне, поражающий змея, изображение Кремля, а на одном, в форме пятиконечной красной звезды, красовался в центре портрет Ленина в младенческом возрасте, что вызвало новый взрыв смеха. Постепенно атмосфера приобрела деловой характер, объявились несколько потенциальных покупателей, рыскавших по рядам. Настал удобный момент сматывать удочки.

Мы с Рафиком потопали прочь, по дороге он вдруг зажал рот ладонью, будто охраняя важную государственную тайну, и шепотом произнес:

— Национализм.

— Про что это вы?

— Он ширится и крепнет. Вот что вы сами-то думаете насчет этого повального психоза на ордена и медали? Когда дела идут плохо, людьми овладевает тоска по прошлому. Они готовы возродить прошлое — большевизм, Сталина, Великую Отечественную войну, спутники. Коммунисты вернутся к власти. Попомните мои слова.

— Вы забыли упомянуть ГУЛАГ.

— На то есть свои причины.

— Лагерь «Пермь-35»? — назвал я наугад, чувствуя, куда он клонит.

— Нет, Чистополь, — быстро поправил он. — Три года за…

— …антигосударственную деятельность, — сказали мы с ним в унисон и рассмеялись, вспомнив немыслимую абсурдность и широкое толкование обвинений, предъявляемых по этой статье. Но веселость мигом слетела с нас. Глаза у Рафика потускнели, да и у меня гоже, ибо память вернула нас к зловещим атрибутам тюрем: крошечные камеры из шершавого железобетона — два шага в ширину, три — в длину — на двоих мужиков, тусклая лампочка под потолком, неотгороженная параша в углу, деревянные нары. И ни окошка. Даже зарешеченного. Только глухая толстенная железная дверь. До сих пор слышу леденящий кровь лязг и противный визг отодвигаемой задвижки-кормушки, через которую в камеру подавали грубый черный хлеб, вареную картошку или капусту и жиденькую размазню, словно в насмешку называемую кашей. Все это бросали, словно последней скотине. В памяти мгновенно ожила монотонная, бездумная работа, изнуряющая жара, пробирающий до костей холод, повальные болезни. И никакой связи с внешним миром: ни посетителей, ни новостей с воли, ни почты.

— Чтоб никогда такое не повторилось, — произнес Рафик, выводя меня из этих воспоминаний.