Грег Диналло - Фиаско

— Потому что здесь все наоборот. Вам известно, что тут говорят про зиму, а?

Шевченко лишь поморщился.

— Предполагаю, что вы все-таки неверно понимаете обстановку.

— Как это? Как это? — всполошилась Скотто, понимая, что сказала что-то не то.

— У нас про зиму говорят, что она не может ждать.

— Да бросьте. Это проявление русской мужской солидарности или нечто другое?

— Да нет же, Скотто, — начал я объяснять. — Так у нас говорят, когда хотят обозначить: как бы вы ни старались, при всем желании кое-что нельзя преодолеть. То есть выше своих ушей не прыгнешь.

Скотто понимающе улыбнулась, а Шевченко при этом заметил:

— Зря я сказал эти слова, Катков, однако…

— Что, еще какое-то сугубо русское понимание слова? — опять встревожилась Скотто.

— Нет. На этот раз только Шевченко так понимает. Он из той породы людей, которые думают, что свободное общество несет особое бремя.

— И мои телеса заодно. Терпеть не могу, когда начинают разглагольствовать насчет них. Видите ли, уже раньше в этом пустословии было мало проку, а теперь его стало еще меньше. Предположим, что Годунов замешан в преступлении, предположим, что контейнер подменили, тогда почему же они не повезли подмененный контейнер, скажем, в Сибирь, чтобы заманить нас туда, а настоящий контейнер с деньгами в это время запрятать где-нибудь в укромном месте. Зачем его выставили напоказ?

— Она дело говорит, Шевченко. Действительно, к чему эта вся показуха? Зачем надо было устраивать торжественное аутодафе? К чему весь этот хипеж с журналистами? Должна же быть какая-то причина?

— Отвлекающий маневр, отвлечение внимания — называйте эти действия как хотите, мне все равно, — раздраженно ответил Шевченко. Он встал из-за стола и подошел к большой карте Москвы. — Куда? Куда его могли запрятать?

— Видимо, в какое-то место вроде огромного сейфа, — предположила Скотто. — Если бы это случилось в Майами, то контейнер уже находился бы в каком-нибудь банковском хранилище с электронными кодовыми запорами.

— А что вы думаете о здании бывшего банка? — закинул я удочку.

— Что за здание? Какого банка?

Тогда я подошел к карте и ткнул пальцем во Фрунзенский район города.

— Вот здесь ночной клуб «Парадиз». Раньше в этом здании находился банк. Его подземелья ничуть не меньше, чем весь «Антонов».

— Вы точно знаете?

— Меня туда водили вроде как на экскурсию. Шевченко сразу же оживился и стал деловитым.

Схватил трубку телефона и набрал номер дежурного.

— Шевченко говорит. Мне нужны три бригады. Кого вызвать? А-а… да… да… Пусть они займутся. Клуб «Парадиз» в Лужниках. Встретимся около него в 23.30.

— Остается всего полчаса, — удивилась Скотто. — Разве вы успеете получить ордер на обыск?

— Ордер на обыск? — Шевченко смутился. Как только я его запрошу, в ту же секунду некоторые осведомители из прокуратуры сообщат об этом Баркину.

— Стало быть, он такой всесильный?

— Да не он. Всесильна его твердая валюта.

— Может, вам трудно в это поверить, но взяточничество расцветает не в одной России. В данный момент у меня нет никакого желания обсуждать юридические формальности, связанные с поиском контейнера. Как, согласны с этими?

— Возражений не имеем. — Шевченко пошел к дверям, на ходу надевая пиджак. — Российское законодательство вроде упряжки, агент Скотто. Оно…

— Можете не рассказывать мне о нем, — перебила его Скотто, когда все мы вышли в коридор. — Это то единственное в России, что мне понятно. Оно не дает правоохранительным органам возможности обуздать как следует нехороших ребят и к тому же…

— Да нет, Скотто. Вы не поняли, — прервал ее Шевченко. — Я сравнил нашу правовую систему с тройкой лошадей. Левая и правая в ней — пристяжные, в центре — коренник, а опытный кучер с помощью вожжей управляет ими как хочет.

— Ну, там-то, откуда я приехала, все не так.

— У каждой системы свое бремя, свои порядки. В моей на каждый закон существует другой, который ему противоречит. По правде говоря, противоречия нередко заложены даже в разных пунктах одного и того же законодательного акта. Достойно удивления, не так ли? — Он нетерпеливо жал на кнопки вызова лифта. — Мы называем такое явление «самоотрзаком».

— То есть?

— Самоотрицание закона. Нехороших ребят это положение спасает от признания своей вины, а хорошим помогает отступать от своих намерений. — Недобро усмехнувшись, он вошел в лифт, мы устремились за ним. — Само собой разумеется, что сейчас я обращаюсь ко второму свойству закона.